ВИДЕО: МАСТЕРА. Андрей ЭШПАЙ

Проект "МАСТЕРА"

Андрей Яковлевич Эшпай,

Ведущая - Диана Берлин

(май 2010)

Д. Берлин. Дорогие друзья, уважаемые слушатели, это очередной выпуск цикла программы «Мастера». Сегодня мы находимся не в студии, а в знаменитом Концертном зале имени Чайковского, что на Маяковке. В центре Москвы. И потому что завтра в этом зале на этой прославленной сцене состоится юбилейный вечер народного артиста Советского Союза, лауреата государственных премий  композитора Андрея Эшпая! Но это будет завтра. А сегодня Андрей Яковлевич Эшпай любезно согласился дать нам интервью. Спасибо Вам большое!

А. Эшпай. Вам спасибо большое…

Д. Берлин. Андрей Яковлевич, это первое. И я хочу поздравить Вас с Вашим замечательным юбилеем…

А. Эшпай. Потрясающе.

Д. Берлин. И ещё раз выразить Вам своё восхищение…

А. Эшпай. Какая красота.

Д. Берлин. Которое я питаю к Вам вот уже много лет! От души!

А. Эшпай. Абсолютно взаимно…

Д. Берлин. Правда! Андрей Яковлевич, в связи с тем, что Вы человек необычный. Вы один из тех людей, которому можно задавать вопросы и есть реальная надежда, уверенность, я бы сказала, получить ответы. Вот те вопросы, которые сегодня мне хотелось бы Вам задать, я никому не задавала. Очень уважаемые люди, герои этой программы «Мастера». Ну, вот… Ну, вот почему-то с ними я говорила о другом. А с Вами вот о чём. Андрей Яковлевич, скажите мне, пожалуйста. Вы - человек, который прошел колоссальный путь, целое поколение прошло этот путь, да? И в Вашем пути была, была такая особая отметина. Начиная сначала, с Вашего рождения. С Вашего дома, с Ваших родителей. Потом эта страшная война, где Вы играли свою совершенно особую роль. И потом Эшпай. Эшпай, которого мы все знаем и любим вот уже многие годы. Композитор, который одинаково успешно работает практически во всех жанрах. Симфоническая, джаз, казалось бы, да? А песни? Вы написали немного песен, но каждая из них звучит сегодня. Её с большим удовольствием включают в свой репертуар наши молодые, не могу сказать, звёзды. Вот это я не могу сказать. Артисты, да? И песни звучат, их поют и за столом,  и просто для души. И это всё Эшпай! Вот, смотрите. Конечно же, Вы помните эти строчки Левитанского: «Каждый выбирает для себя, / Женщину, религию, дорогу. / Дьяволу служить или пророку, / Каждый выбирает для себя». С чего начался Ваш выбор в жизни?

А. Эшпай. Ну, нельзя сказать, что каждый выбирает для себя. А, как говорится невидимое первенствует! Как получается? Ведь, если когда призвание и профессия совпадают, это большое счастье!

Д. Берлин. Конечно.

А. Эшпай. Вы можете себе представить инженера-мелиоратора, ну, он там, научиться можно. А он поразительный художник, или поразительный поэт, понимаете? Вот это, вряд ли я что-либо выбирал. Что-то выбрал. Я выбирал? Я хотел, как Равель, кстати говоря, Мечтал стать лётчиком. Но мечтал стать… Я даже когда был в эвакуации, в Мариинском посаде, я запомнил эту цифру 32… А мы… Лёгкий свитер, 32 градуса мороза и 32 километра от Мариинского посада до Чебоксар. Мне сказали, что там приземлилась какая-то авиационная часть. Так всегда бывает. В самое холодное время я поехал… Ветер в лицо… У меня до сих пор, я обморозил щёки, но приехал туда. Там чудесный… доехал, командир части. Чудесный человек, видимо, бывший лётчик, он и в возрасте был. А он тоже понимает, что у него тоже когда-то была такая страсть летать, как и у Равеля. Его не приняли из-за роста  и из-за веса. Моего кумира, ему посвящено несколько моих сочинений. Ну, он сказал: «Слушай, приходи завтра. Я вижу, как ты хочешь летать. Но мы не учебная часть, мы лётная часть. И мы, кажется, должны завтра прилетать. Приходи. Если мы останемся, я тебя возьму, я вижу, как ты хочешь летать». Я пришёл на следующий день. Мы перелетаем. Он сказал: «Но ты станешь лётчиком»! Так не получилось. Техники было меньше, чем желающих летать. Ну, я обратно, и, когда мы пришли, там все ужаснулись. Гусиный жир, и прочее, и прочее… ну, не важно. Я говорю к тому, кто что выбирает. А вот… А, получилось так, что, поскольку у меня отец музыкант. Один из основоположников Марийской профессиональной музыки, то всегда звучала музыка. И я, видимо, был музыкальным. И я попал… Я разговорился… Но я хочу сказать как это получается. Попал в класс Гнесиной Елене Фабиановне не у неё, а у Валерии Вадимовны Листовой. Это поразительный человек, неслыханной эрудиции и чуткости, глубины, ума, остроумия это вот… Я попал в 4-х летнем возрасте. И вот это судьба. Невидимое первенствует. Вот так получилось.

Д. Берлин. Это да. Но я-то думаю, что Левитанский имел ввиду нравственный выбор. Ведь, в Вас же какой стержень, Андрей Яковлевич? Вы же прожили политические режимы различные, ну, правда, же? И я…

А. Эшпай. Да. Я не был в партии да.

Д. Берлин. Вот как? Вот как? Вот как это?

А. Эшпай. Ну, не был в партии, и Тихон Николаевич мне два раза сказал, что-то сказал, что надо хорошо знать Гегеля, Фейербаха. И до него, ну, так чтобы… Он сказал: «Ну, это обывательская точка зрения». Ну, я не знаю, «небу был свободен»!

Д. Берлин. Вот. Вот Вы сейчас и сказали.

А. Эшпай. Это Пушкин! «Живи один, / Дорогою свободной иди, / Куда влечёт тебя свободный ум». Я не буду продолжать дальше. Помните где он «Ты сам взыскательный художник знаешь цену». Ну, помните эти стихи, да. Но, а так дальше и получилось, что я, когда ребёнком был, на улице Воровского… Я помню, ещё папа говорил маме: «Валя, это недавно называлось Поварской». Это она стала Воровского, а теперь опять Поварская.

Д. Берлин. Да.

А. Эшпай. Мама уговаривала: «Иди на музыку играть». Я говорю: «Мама не уговаривай, мы играем в Чапаева»! Как же я мог… И для меня музыка была не мужское дело, понимаете? А потом вот всё это обернулось тем уже на фронте. Вы знаете, что из моего поколения, из 100 человек осталось только трое? В последние часы войны я потерял Володю Никинского, Гену Новикова. Мы были троица так, ну, во взводе, ну, троица такая была. «Андрюшка война кончилась»! Ну, последние часы! Понимаете? Не жалей себя любимого, не прячься, может, тогда пуля пройдёт мимо, а так она и за угол завернет, понимаете? Ну, а я был моложе всех, и поэтому мне надо было, ну, Вы повоевали уже, а я должен себя показать, наверное. Ну, вот так всё и получилось.

Д. Берлин. Это разведка?

А. Эшпай. Это взвод разведки  и потом… Ну, как? Потом мне Кобылев майор подходит и говорит: «Лейтенант, принимай штурмовой отряд». Ну, принимай штурмовой отряд. Никого не осталось. 23 апреля мы вошли в Берлин, и в Берлине война продолжалась десять дней. Восемь из них я провоевал. И 30-го нас вывели из боя, потому что от дивизии ничего не осталось. Потом только два дня было. И на это время нас сменила 364-ая дивизия. Вот такие там были бои,  да.

Д. Берлин. А откуда (у вас) немецкий язык?

А. Эшпай. Мама как-то сказала, она была преподавательницей русского языка. Мама сказала, что воспитанный человек должен знать три языка. И вот мама была, кончила институт благородных девиц. Это французский на первом, немецкий и английский. А теперь все мы должны знать английский.

Д. Берлин. Да. Почему-то. Да.

А. Эшпай. Да, да, да, да, да. Ну. Ну, так получается. И поэтому я посещал группы. Я был неусидчив. Ну, нельзя сказать, что лентяй особенный…Я, наверное, заболтался. Пушкин говорил… Он говорил: «Читайте Монтеня», - трехтомник у нас есть просто замечательный. А повторял часто мысль: «Фраза должна быть короче заложенной в ней мысли»! А я уже разболтался. Так что, извините.

Д. Берлин. Андрей Яковлевич…

А. Эшпай. Но это именно так и есть. Понимаете? Это одна из самых профессий требующих воли… Ну, если Вы мелиоратор, Вы вынули, ну, прочитали, там, так можно так нельзя, роете… А Вы сочиняете, ах, Вы сели писать симфонию. Сели писать симфонию. Во-первых, я Вам должен сказать, что можно сесть за работу, только тогда когда есть убедительный мотив, убедительная причина начинать работу. Это тогда, когда это вне нас, этот импульс, и в нас. Вот, когда это соединяется … Должна быть интонация, может три-четыре ноты. Но, если она пришла, умей с ней справится. И потому что, знаете? В каждом из нас живёт великое произведение, которое мы никак не можем написать! Но важно движение, и тогда, может быть, так сказать, Вы достигнете… Васнецов прекрасно сказал: «Какое мое дело, мал или велик мой талант? Отдай всё! Это единственный способ работы в искусстве»! И, представьте себе? Вы потратили два года, благополучно написали симфонию … И ничего, Ваш труд двухлетний равен нулю, это иллюзия! Это тоже может быть. Так что, я считаю, что это одна из очень, ну, мужественных, что ли, профессий. Ну, я не преувеличиваю! И потом, знаете, «любая бездарность может спрятаться за фугой», - говорил Шуман! Музыка - это тайное упражнение в счёте человека, который не умеет считать! То есть, важно тайное умение считать! Сосчитать можно всё, что угодно. Это, сосчитанной музыки очень много! Карлхайнц Штокхаузен один из лидеров модернизма. Я был тогда, и знал его. Он такой громадный, почти слюна течёт, царствие небесное, он умер. Он сажает на четыре вертолёта четыре струнных квартета, и они там крутятся… Зачем ему надо? Потому что нет возможности сказать, что… У него есть круг циркуля… Ну, зачем это? Правда, он сказал, ему не хватило денег на пятый вертолёт. Ну, какая-то, ну, это уже так. Там я был, слушал, как он играет, баловался святой Павел и Пётр. Ну,  я Вам должен сказать, что додекафония  дала вход многим туда. У которых есть голова, ум, нет композиторского дарования. Гёте говорил: «Самое простое, великое и загадочное чудо, посланное нам Богом»! Это так.

Д. Берлин. Получается, что это самое мужество Вас сопровождало в течение всей жизни?

А. Эшпай. Да.

Д. Берлин. Потому что война, тем более, разведка! Без мужества тут никуда, тут просто никуда, да? А потом, всё, что связанно с композицией, тем более, что я думаю, Вам приходилось отвечать на многие вопросы. В связи с тем, что Вы не были в партии, В течение определённого периода своей жизни. И, тем не менее, всё равно у Вас свобода внутри, она сохранялась! Это то, что…Это то, что я видела. Это то, что я видела.

А. Эшпай. Ну, «чем выше, так бы сказать, запрет, тем выше художественный результат». Потому что это…

Д. Берлин. Всё-таки так, да? А вот, скажите, пожалуйста, вот как Вы понимаете это выражение «Честь имею»?

А. Эшпай. Так и понимаю. Либо имею, либо не имею.

Д. Берлин. А что такое «честь», вообще? По-вашему?

А. Эшпай. Ну, вот я, например, знаю такую Дину Берлин, так сказать, ассоциация с этим словом «честь» у меня прямая. Я однажды слышу, Шапорин сказал Шостаковичу: «Дима,  так он же стрекулист»! Мне очень понравилось это слово. Правда же? Стрекулист - это что-то такое, да… А, в самом деле я, конечно, к Далю. И я слышу на слух «стрикулист». Потом подумал, наверное, не так, наверное «е», потому что «стре-» от слова «стрекотать». Хорошее слово.

Д. Берлин. Хорошее.

А. Эшпай. Стрекулистов много. И ясно, кто он. Так вот, Диночка, Вы ставите мне такой вопрос…

Д. Берлин. Больше некому, Андрей Яковлевич!

А. Эшпай. Но…

Д. Берлин. Я хотела бы, чтоб…

А. Эшпай. Это первое условие.

Д. Берлин. Вообще жизни, да?

А. Эшпай. Конечно, так сказать, там и достоинство, там и… Там и честь! Кстати говоря, и по-военному, ведь отдают честь. Отсюда и слово - честный! Это абсолютно, это - честный, честь. Так что это синонимы.

Д. Берлин. А, скажите, а когда появился в Вашей жизни джаз?

А. Эшпай. Джаз появился с самого начала моего знакомства с музыкой! Джаз - это великое искусство! Мне кажется, что две вещи являются как бы, хранителем фактора самой  музыки - фольклор и джаз. И то и другое основано на… Джаз - искусство импровизации. (ГОВОРИТ ПО-НЕМЕЦКИ) Из ничего будет ничего! И, поэтому, когда есть тема, ты можешь импровизировать. Ну, Оскар Питерсон… Ну, возьмите всех, ну, кого угодно, это импровизация. Поэтому, это яркая, лаконичная, уходит, как-то, в самую суть музыки. Ну, не говоря уже о том, что это тоже прямая связь с фольклором, это афроамериканские, так сказать, связи. Но там обязательно должна быть, как говорил Шостакович про симфоническую музыку, у него повторянческая манера была: «Есть тема, есть аллегро. Есть тема, есть аллегро». То есть, сонатное аллегро. То есть… А тут тоже, нужно что, нужно что-то импровизировать.

Д. Берлин. А у Вас были трудности с джазом вообще…

А. Эшпай. Никаких.

Д. Берлин. Лично у Вас?

А. Эшпай. Никаких…

Д. Берлин. Нет, не в плане, не в плане написания, а в плане исполнения потом публичного?

А. Эшпай. Это натуральный продукт понимаете?...

Д. Берлин. Натуральный продукт.

А. Эшпай. И, так сказать, он, именно тем, что он лаконичен, фраза должна быть короче заложенной в ней мысли. И, и он имеет такую яркую, и в музыкальном отношении, и в отношении музыкальной мысли. Это очень яркий образ музыкальный. И он остаётся, но иногда нельзя отделаться, знаете, насвистываешь что-то такое… У меня сейчас был концерт в Германии, играли концерт для оркестра. Солирующая труба, виброфон, контрабас, фортепиано. И вот, это я получил высший комплимент. Это очень нескромно, что я скажу, но тем не менее. Там игралось Бернстайн, Хинастера и Гершвин. У него есть фортепианный концерт один «Фа», как Вы знаете. Его первая партитура им написанная. Там чудная тема. Но немножечко вторая и третья, играли. И, знаете, что сказали, там, мне даже неловко стало, что: русские  «steal the show шоу!» - украл шоу. Американцы там были. Они же острые, мне перед моими коллегами было неудобно. С Бернстаймом я был лично знаком, ну, Гершвин умер давно, молодым, ну, Хинастера это тоже Южная Америка. Но, Вы знаете? Вот это высшее, что было… Извините, что я об этом так говорю. Но у меня там четыре солиста, и в статье… В статье так: «Сегодня играешь, завтра уже совсем…» У нас  по-другому. И немножечко это, так сказать, управляемо некими силами. Очень управляемо, очень продумано. Очень жёстко и жестоко. И последовательно. Так вот они написали, что… Потом собираются писать: «Как будто темы пришли сами по себе»! Это было…

Д. Берлин. Это высшее да.

А. Эшпай. Понимаете, я так обрадовался, это действительно… А, потому что я не позволяю себе работать, если не…

Д. Берлин. Не пришло.

А. Эшпай. Да. О!

Д. Берлин. Вымучивать.

А. Эшпай. Вот.

Д. Берлин. Ну, да.

А. Эшпай. Вот, вот, вот. Вы знаете …

Д. Берлин. А Вы знаете, как Вас любят джазовые музыканты, Андрей Яковлевич?

А. Эшпай. А! Ну, да, да, да, да. Ну, я их тоже люблю. Кролл Толя, чудесный был, с Лундстремом мы были друзья. Вадик Людвиковский, как говорил Игорь Абрамович Левитин: «Понимал. Понимает плавать»! Он знал это дело своё. Ну, много там, Юра Саульский, там много. И, ну, много джазменов, я… Многие уехали, Левиновский Коля… У нас есть, так сказать, много талантливых людей. Талантливых. А неталантливый человек, он не может играть в джазе. Это особый язык, особый удар у медных. Ну, тут много чего можно сказать.

Д. Берлин. А вот, скажите, пожалуйста. Мы обязательно сейчас поговорим о Вашей симфонической музыке. Потому что, как правильно ли я понимаю, это главное в Вашей жизни?

А. Эшпай. Правда. Доминанта, да.

Д. Берлин. И, всё-таки, это главное, да? Но, всё-таки, мне слушатели не простят, если я Вам не задам вот вопросы по поводу песен Андрей Яковлевич?

А. Эшпай. По поводу песен?

Д. Берлин. Песен. Они же у Вас, Вы понимаете,.. Многие даже не знают, что это Эшпай! Считают, что это народные песни.

А. Эшпай. Дина, песню может написать каждый!

Д. Берлин. Ну, нет!

А. Эшпай. Ну, уверяю Вас!

Д. Берлин. Вы знаете сколько композиторов?... Пробовала, ничего не получилось. Сколько композиторов мечтает написать, вот, например «Утки все парами»? Мечтают!

А. Эшпай. Ну, слушайте. Ну, вот Вы говорите…

Д. Берлин. Фильм никто уже, может быть, не помнит? А песню то поют!

А. Эшпай. Диночка, я Вас перебиваю. Потому что это фильм «Жажда».

Д. Берлин. Да. Конечно.

А. Эшпай. Женя Ташков…

Д. Берлин. Григорий Поженян…

А. Эшпай. Петя Тодоровский там был оператором, все молодые были, Одесса собирала, меня призвали. И вот мне… Слава Тихонов молодой был. Значит, мне говорит Гриша Поженян… Кстати, Гриша Поженян, я командовал взводом разведки, Гриша Поженян в морской разведке. И он в Ивановке вода, воды всё нет. И их отряд послали туда, он весь погиб! Он как-то… Видимо, его мёртвым посчитали, и в Одессе есть памятник, где его… Григорий Поженян. Это, наверное, знаете.

Д. Берлин. Да.

А. Эшпай. Значит, я говорю. Они значит, совершенно так свободно говорят… Прелестные отношения, ну, замечательно, солнце светит…

Д. Берлин. Одесса!

А. Эшпай. Море. Да, да. «Андрюша! Мы завтра в 10 утра пишем песню». А я говорю: «Какую песню»? «Ну, так для связной песню, так, такой себе»… Я говорю: «А мне никто ничего не говорил»! «Но ты напишешь. Значит, запомни в 10 утра»! Я говорю: «А слов нет»! Гриша Поженян говорит: «У меня есть слова»! Ну, мы как, дружеская обстановка. «Ночь была с ливнями, и трава в росе»… Я его перебиваю сразу, и говорю: «Гриша, когда ночь была с ливнями, то утром трава мокрая, а когда день жаркий, то она в росе»! Ну, он говорит: «Для рифмы, там, подумаешь»… Я говорю: «Тогда я сочиню третий куплет тебе. «Ночь была, был рассвет словно тень крыла. У меня другого нет, я тяжела… Я тебя ждала». Вот это вот…

Д. Берлин. «Я тебя ждала».

А. Эшпай. Ну, я знаю, «я тебя ждала». Вы представляете? Как, ведь все песни, почти все песни о любви, только мечта о любви! И, кстати, любовь, только, существует в том, когда о ней мечтаешь. А потом что-то происходит… Да я Вам объяснять не буду, и всё равно не сумею объяснить. И действительно, я написал эту песню, к счастью, Хмара, по-моему, была. Это была не актриса бельканто, а «ля итальяно». И она спела так, просто! И поэтому, это как-то получилось. И потом я уже слышу это… Вот, как в песне, видите?...

Д. Берлин. Да. Да.

А. Эшпай. Так же, как «Серёжка с Малой Бронной». Мне Бернес, через окно входил ко мне на Бронной, а у меня полуподвал был. Всё, что было в песне, было… «Эти стихи для тебя. Напиши музыку».
Это такая загадочная вещь. А ещё вот Вы скажете, я сейчас сяду и напишу песню. Ничего он не может….

Д. Берлин. А вот у них и не получается.

А. Эшпай. Да.

Д. Берлин. Вот они садятся и говорят: «Я сейчас буду писать песню»!

А. Эшпай. Да.

Д. Берлин. И вот и не получается!

А. Эшпай. Да. Ну, вот… И поэтому это, это…

Д. Берлин. «А снег идёт»?

А. Эшпай. Это хорошая песня.

Д. Берлин. Хорошая, правда? Но она такая джазовая!

А. Эшпай. Да. Конечно.

Д. Берлин. Джазовая песня! Конечно.

А. Эшпай. Причём, я там сам играю…

Д. Берлин. Да.

А. Эшпай. Тара-та-дам, па-дам, па-дам, па-дам… Это, так сказать, я записывался с Майей Кристалинской.

Д. Берлин. Вы даже снялись в фильме да?

А. Эшпай. Ну, это в одном, это…

Д. Берлин. Отчего, почему?

А. Эшпай. Да. «Повесть о первой любви»…

Д. Берлин. «Повесть о первой любви».

А. Эшпай. Это идиотизм был! Вы обратили внимание? Я как-то с Борей Фромкиным сел что-то играть, тему какую-то, мне понравилось. И он талантливый человек, и мы сидим, играем… Записи пока нет, мотора нет. Играем, собрались, потому что, что-то получается, завелись. Потом, как с Вами сейчас: «Внимание! Мотор! Запись»! Полные дубины сразу. Как говорил Файнберг: «Андрей Яковлевич, то тупица проклятая»! Тогда было два… Это камера страшное! Вот казалось, сейчас тоже снимали нас, так сказать. Ну, «тупицы проклятые»…

Д. Берлин. Ну, ладно, Андрей Яковлевич…

А. Эшпай. Да. И вот…

Д. Берлин. С Борей Фрумкиным.

А. Эшпай. Нет. Я знаю. Нет, я понимаю, о чём говорю. Я не потерял мысль. Но, я хочу сказать, хочу сказать, что это спонтанно. Это тайна! Вообще, искусство всякое - тайна. Ну, мне кажется, Аристотель говорил, что музыка -это разговор Вселенной… Когда, повторяю Гётте, самое простое, великое и загадочное чудо! Это удивительная вещь. Она понятна всем. А песня… Маяковский говорил: «Нажал, сломал»! Вы знаете, нет ничего непригляднее, хорошо высиженное, доведённое до совершенства посредственность! А таких много. И, Вы понимаете, талантливый человек. Это я сейчас говорю вообще о таланте. Талантливый человек, он уже всё поймал. А играть Черни, Лёшгорна, это какая-то смерть для ребёнка, и иногда не выдерживает талант! А этот уже всё высидит и становится довольно известным!

Д. Берлин. Да. Ну, да. На какое-то время! Ну, хорошо. Вот, Вы снялись в этом фильме, А Вам ещё не захотелось?

А. Эшпай. Да. И вот в этом фильме, мне сказали, почему я вспомнил. Видите, мысль скачет, извините.

Д. Берлин. Ой, Андрей Яковлевич…

А. Эшпай. Я волнуюсь очень. Мне сказали: «Слушай». (напевает) - это интересное продолжение песни. «Знаешь, ну, надо для этих съёмок аккомпаниатора вызывать. Это, может, ты сядешь спиной и сыграешь»? Ну, что надо выручать ребят! Потом, когда я подошел, говорят: «Но ты, всё-таки, ты придёшь»… Бахарь там  играл негодяя, так сказать, ловеласа. И значит: «Ну, ты скажешь, с днём рождения»! И, когда я вышел, и должен был это сказать, это был манекен. Вот, что делает камера с человеком!

Д. Берлин. Неправда! Я помню! Ну, я помню этот эпизод!

А. Эшпай. Ужасно.

Д. Берлин. Я помню этот эпизод! Красивый, вообще, совершенно роскошный, Андрей Яковлевич, я…

А. Эшпай. Ну, не важно!

Д. Берлин. Но как это неважно? Это очень даже важно! Очень даже важно, у меня потому и вопрос! Неужели потом Вам не хотелось сниматься в кино?

А. Эшпай. Боже сохрани!

Д. Берлин. Нет, да? Никогда?

А. Эшпай. Да что Вы! По-моему, на меня когда-то посмотрела Нина Макарова как-то особенно.

Д. Берлин. Вот.

А. Эшпай. Ну, это другое дело.

Д. Берлин. Но наверняка на Вас смотрели особенно очень многие женщины. И смотрят. Поэтому… Нет, просто и совсем Вы там были не спиной, Вы были в кадре.

А. Эшпай. А дальше судьба этой песни… Её Ежи Полонский поет! Это потрясающе! Потом ко мне подошел серьезный человек Леонид Осипович Утесов. И говорит. Он меня даже назвал «Андрей Яковлевич», он серьезный был человек, он очень был интересный человек. «Вы не позволите мне спеть? Мне нравится музыка вашей песни. Как бы об Одессе». Я говорю: «Леонид Осипович, ну, конечно!» (напевает) «Эх, Одесса моя ненаглядная! Без тебя бы не мог, вероятно, я ни душою молодеть…»

Д. Берлин. На эту музыку?!

А. Эшпай. На эту музыку.

Д. Берлин. А! Как интересно!

А. Эшпай. И это вошло в фильм «Ликвидация». Видите, какая судьба песни?

Д. Берлин. Слушайте! Правда, ведь! Действительно так!

А. Эшпай. Так что, никогда не знаешь… Начните писать песни!

Д. Берлин. Нет, Андрей Яковлевич…

А. Эшпай. У Вас такой талант… Вы… художник.

(продолжение беседы)

Проект "МАСТЕРА"