ВИДЕО: МАСТЕРА. Андрей ЭШПАЙ (продолжение)

(начало беседы)

Д. Берлин. Андрей Яковлевич, скажите мне, пожалуйста,  а вот люди, которые были в вашей жизни! Там огромное количество личностей, да? Ну, Вы можете кого-то назвать? Которые, действительно, вот, были мастерами!

А. Эшпай. Игорь Федорович Стравинский Вас устраивает? Бернстайн Вас устраивает?

Д. Берлин. Вы были… Вы знакомы?

А. Эшпай. Ну, конечно! Я его цитировал, когда…

Д. Берлин. Ну, расскажите!

А. Эшпай. Когда я был в Америке… Он был такой нарцисс… Я английский не знаю: «Заходите на мою лекцию!» У меня был переводчик. Он так сказал: «Пример из Шумана, не знаю, сыграю ли». Я думаю, он неделю учил. Но, кажется, получилось. Но я ему сказал следующее, что он враг додекафонии. Эрнст Шенек, у него есть труд. «Руководство по двенадцати тоновому контрапункту». То есть, это не способ сочинять, а полифоническая техника. И это очень важно. Я стараюсь быть в курсе, что происходит в музыкальном мире.  Вообще, чтобы суметь выразить себя, нужно хорошо знать всех других. Я ему говорю, что, ну, Вы же говорили!  Я же из России, какой-нибудь там, кого пошлют, какого-нибудь, я не знаю… А он вдруг понимает, что я музыкант. Он говорит: «А что я сказал?» Я говорю: «Вы сказали тогда, что, если часы упадут на  С, то дальше идет обертоновая шкала. До, до, до, до… И более уменьшающиеся интервалы». «Да, это я писал». Рассказал, получил доверие, так сказать. Ну, вот. А Карл Орфф? «Carmina Burana» Я у него был дома. В Мюнхене. И он, у него же помните, четыре рояля… И он только что приехал из Африки. Живой человек, невероятно. Вот он такой и был! И написал мне: «Спасибо, сердечное спасибо! На три четверти столетний Карл Орфф». Я думаю – сколько? А сколько сейчас мне лет? Это в одну секунду. Знаете, жизнь коротка, но она и вечна. Индийская мудрость говорит: «Даже в своем теле душа не пребывает вечно». Не, ну со Стравинским вообще. Он поразительный человек был. Бартока я не знал, он в Америке умер… Я был у Золтана Кодаи. Он слышал мою Вторую симфонию. Но мне с ним удалось поговорить. Но мне с ним удалось поговорить. С Паулем Хиндемитом. Это всё классика. У него есть «Ludus tonalis» такая путанная вещь, но у  него есть «Mathis der Maler». А я ему, значит, отвечаю на его языке. И он рассмеялся. А я ему сказал, значит. В детстве, когда я должен был заниматься, я помню две тетрадки. Светло-зеленые. На одной написано «Бах и Хендемит» Я думал, это мне тоже нужно будет учить? Чтобы, так сказать, товарищи. Причем… Прелестный, милый человек. Сам дирижирует без всякой позы. Он мне очень понравился.  Но мне удалось с ними поговорить. И у него была идея, сочинить концерты для  всех инструментов.  Но он  этого не сделал. Он много написал, а я сделал! У меня написаны концерты для всех инструментов симфонического оркестра. Буквально, Дина. По партитуре - для флейты, для гобоя, для кларнета, для фагота два, для валторны, для трубы, для тромбона, для тубы. Четыре скрипичных. Альтовый. Башмет хорошо играл. Виолончельный, контрабасовый. Два фортепианных концерта. Концерт для саксофона. Два концерта для оркестра. Я написал еще совсем недавно концерт для любимого инструмента бассетгорна. Если помните  и  «Реквием» и «Лакримоза» (Lacrimosa) начинается с хорала. Два фагота и два кларнета. Замечательно звучит. Два бассетхорна. Он устарел этот инструмент. Уже Петр  Ильич Чайковский… «Ромео и Джульетта» тоже с хорала начинается. Два фагота и два кларнета. Потому что бассетхорн устарел. И берут кларнет-ля, он ниже, чем кларнет-си, и эта идея осталась. А я хотел написать… И написал. И все говорят: «А можно я сыграю на кларнете?» Я говорю: «Играйте, но это будет не то». Я думаю, я его и не услышу. У меня много еще сочинений, которые я, наверное, не услышу. Сейчас такое время.

Д. Берлин. Андрей Яковлевич, скажите, Вы знаете, у меня какой вопрос, вот, у Вас два сына.

А. Эшпай. Простите, что я разговорился!

Д. Берлин. Ой, ни в коем случае! Все, что Вы говорите, поверьте мне, правда, очень интересно! У Вас два сына.

А. Эшпай. Да.

Д. Берлин. Со старшим я не знакома. Ну, так случилось. А с младшим знакома, и, в общем, с большим уважением и симпатией к нему отношусь. Это Андрей Эшпай, известный кинорежиссер. И вы вместе работали?

А. Эшпай. Да.

Д. Берлин. Как это работать с сыном?

А. Эшпай. Очень просто. «Пап, ты знаешь, мне нужно тут только семь человек, не хор. У каждого будет микрофон и ударные». Все ударные, штук двадцать. Потом он недавно мне…Сначала написал «Когда играли Баха» с ним. Очень трогательная картина с Женей Симоновой.

Д. Берлин. Да. Евгения Симонова, актриса, которая является женой Андрея Эшпая младшего.

А. Эшпай. Замечательная, талантливая, скромнейшая. И всегда впереди, всегда всем… помочь.

Д. Берлин. Прекрасный слух.  Она поет очень хорошо.

А. Эшпай. Да, да, да. А сейчас он сделал такой фильм «Элизион». Это, Вы знаете, Елисейские поля, это помещение, где блаженствую Боги. Фильм я не видал. Я лежал в больнице. «Пап, мне нужно только три флейты и ударные». Бумаги нотной нет, ничего нет, какие-то там, на рецептах… Вы знаете, я могу писать без инструмента, естественно. И я написал. Потом как-то он мне дал послушать, я говорю: «А что это?» Он говорит: «Да это ты написал!» Я не то, что забыл, но я был как раз  в том состоянии , когда… У Прокофьева был случай. Извините, за аналогию, Сергей Сергеевич. Он отошел в лесу, и записал какой-то пассаж. Пришел домой. Сел за рояль. И, знаете, привычка пальцев, что-то ему не понравилось. А потом понял, именно то, что сочинено абсолютно свободно, непривычной формулой, стандартной схемой пальцевой техники. Вот тут тоже. Вот есть клочок бумаги, очарован Вами я могу написать что-то здесь и для трех флейт. Да и для одной тоже можно. Это все…

Д. Берлин. Андрей Яковлевич, скажите, а вот, вообще-то, существует воспитание?

А. Эшпай. Воспитание? Существует.

Д. Берлин. Сам процесс воспитания. Там, спасибо, пожалуйста, руки вымыть.

А. Эшпай. Самое главное. Мое детство прошло… у меня оба дедушки священники. Мамин папа священник был, а его брат был учитель. И, когда летние каникулы были, мы с братом еще приезжали, это Мариинский посад, это самое, если Вы выйдете на Государеву гору, там была Екатерина II в Мариинском посаде. Тот, кто родился у реки, он как-то острее ощущает, по-моему, натяжение времени. Ну, может быть, я что-то такое не очень заумное хочу сказать, но он становится художником. Я опять не о себе говорю. Потому то, если Вы с Государевой горы посмотрите, это Волга, дали, и, в общем, что-то такое, ну, Левитан не зря работал в Плесе. Анатолий Николаевич, дядя Толя, значит, он мне… Я внучатый племянник. Он брат маминой мамы. У него ульи. У него полный порядок. Единственное, он говорил: «Ребята, дети, если Вы что берете, - это самое трудное, - положите на место!» И это с самого начала. Ну, вот «честь» слово. Достоинство, простота. Ряд книжек. «Знание – сила», «Вокруг света». На полках. Когда в 15-16 лет Вам попадается Жан Кристоф, а он мне тогда попался, то Вы уже, так сказать, ну, эти первые годы, детские годы, они очень много значат. Потому что, если они пропущены, то что-то упущено главное. Я даже не знаю. Но что-то потом человек не может, как бы он ни старался, он не может достичь… Человек не стареет до тех, пока он может видеть мир глазами ребенка.  Вы понимаете, немцы так и говорят. Хорошие люди…детьми. Это не так, ну, в общем, Вы, наверное, меня понимаете.

Д. Берлин. Я понимаю.

А. Эшпай. А можно и по-другому. Я считаю, что, вот, начальные годы в детстве, Достоевский еще об этом говорил. Он говорил, не то, что о пользе, о поддержке. Что… как Вы понимаете, что Достоевский – Достоевский. Он говорил, что нет ничего ценнее и полезнее… вернуться в детство. Я каждый раз туда езжу. Сейчас я мечтаю, когда я поеду туда. И окунусь в ту атмосферу.

Д. Берлин. Так, все-таки, значит, Вы воспитывали их вот тем, что они видели?

А. Эшпай. Да, да.

Д. Берлин. Как живете Вы, мама, как складывается жизнь, на что Вы говорите «да». На что Вы говорите категорическое «нет». Правильно? И работа, работа, работа. 

А. Эшпай. Категорическое «нет» я никогда не говорил. Но, видимо, дети поступают так, как ты живешь. Они видят. Потом, они понимали, что я воевал. Обратите внимание. Тот, кто был на каторге, кто остался на войне, они довольно долго живут. Видимо, какие-то… «стресс»… Не то слово «стресс», а те потрясение, которые… Они оставляют что-то…

Д. Берлин. Вы знаете, я тоже об этом думала, Андрей Яковлевич, правда.

А. Эшпай. Столько сидел, там, а живет дольше, чем кто-то другой. Потому что, что-то там… Какие-то там непонятные вещи.

Д. Берлин. Ну, «что тебя не ломает, то делает тебя сильнее». Это, во-первых, а во-вторых мне кажется, Бог как-то вот дает. Тем более, то испытание, которое пришлось Вам пройти и поколению Вашему.  Орден Красной звезды у Вас?

А. Эшпай. Мне дал генерал Карапетян. Командир 146-ая Островская Краснознаменная ордена Суворова дивизия. Это первый Белорусский фронт. Третья ударная армия. И они все знали, что я музыкант. Ну, я Вам расскажу случай, тоже удивительный. Он знал, в каких я переделках был. Знал, что я никогда не прятался. Мне начальник разведки дивизии говорит: «Да что ты …» Ну, мол, куда ты все время лезешь? А мне 19 лет. А ребятам побольше. И он мне вручил орден Красной звезды. На ковре. И сказал: «Я рад, мальчик, что ты остался живой!» Это я запомнил. Это уже сразу после войны.

Д. Берлин. Но вообще, разведка, вот, знаете, как говорят, «вот с ним я в разведку не пойду».

А. Эшпай. Но, в общем, верно, да.

Д. Берлин. Да? Это так. Это действительно, проверка людей. Я себе представляю, если Вы с кем-то уже ходили в разведку не один раз, как Вы все были друг другу, в общем, дороги!

А. Эшпай. Вы знаете, в конце концов, попадаешь в такое состояние, все время мысли, что тебя не убьют. Все время ощущение, что, нет, наверное, ты живой останешься. И в Берлине, в самые последние дни, я как-то ощутил, что я не останусь. Но я все продолжал делать так…Что говорить, все герои в земле. Ну, как Володя, Гена… последние часы…

Д. Берлин. Ужас…

А. Эшпай. Решаем, как мы приедем, то, сё… Я застал… Съездил к маме Володи Никитинского. Сейчас получил письмо тоже. Она умерла, и она говорит, когда Вы приехали, как будто у нее… сын был.  

Д. Берлин. Конечно. Конечно. Андрей Яковлевич, вот сморите, завтра у Вас юбилейный концерт. Это тоже своего рода разведка. И Вы идете в эту разведку с внучкой. Андрей Яковлевич,  Вы представляете, вообще, какое это счастье! У меня тоже внучка, поэтому я это очень хорошо понимаю. Ты видишь, вот оно, твое продолжение! И Вы ей доверяете сольную партию?

А. Эшпай. Да. Да.

Д. Берлин. Это же не шутка!

А. Эшпай. Это мужской концерт, кстати говоря.

Д. Берлин. Вот!  Ну, расскажите, а как у Вас складываются отношения  с Машей?

А. Эшпай. Замечательно.  Мария Андреевна…

Д. Берлин. Другое вообще поколение! Да, Мария Андреевна.

А. Эшпай. Мы почти не видимся.

Д. Берлин. Ну, Вы репетировали все-таки?

А. Эшпай. Она репетировала с замечательной преподавательницей, но она знает запись мою. с Осиповой. И, когда они играли на два рояля, я поразился! Как точно, четко, и как они… как выработано! Но, вообще, порадовался! Она умна, талантлива, она очень симпатичная. Сейчас у нее какая-то…

Д. Берлин. Какие-то чувства?

А. Эшпай. Да…

Д. Берлин. А ей сколько лет?

А. Эшпай. Маше? Я не знаю, сколько ей лет. Двадцать с чем-то. Двадцать три, наверное, но иногда ты чувствуешь, что это то, а иногда резко, что, как так? Почему? Ну, в общем, не надо вмешиваться. Пусть будет, как будет. 

Д. Берлин. Не надо вмешиваться, да? Вы считаете?

А. Эшпай. Невозможно. Если человеку сказать: «Так не делай!», - он сделает именно так. Нет, не надо, как пойдет, так пойдет.

Д. Берлин. Понятно. А что Вам сейчас вообще интересно? Андрей Яковлевич!

А. Эшпай. Мне интересно услышать… Я сделал рефрен. Ромка мне сказал: «Слушай, это мотив века из «Вихря»» (напевает). Там есть фокус. Четыре раза повторяющиеся терции . Я сейчас сделаю из этого рефрен, там … (напевает) Меня попросили сделать, ну, чтобы это вошло. Это очень трудно. Я это симфонизировал, там услышите джаз. Ну, там крепко, если Вы будете завтра на концерте…

Д. Берлин. Я буду обязательно!

А. Эшпай. Там услышите! И там не хватает середины. Нет ее. И вдруг меня… Опять-таки, само пришло. (напевает) Красивая музыка получилась. Но очень трудно написать по какому-то устоявшемуся стандарту что-то еще. Можно приляпать что-то. Будет приляпано. А, чтобы это было органично, это трудно. А я вставил середину, и опять ушел на начало. Видите, я сколько болтаю? Александра Михайловна, это моя жена, говорит столько за год. Она очень мало говорит, но вдруг она сказала: «Ты что сейчас играл?» Я говорю.  «А что?». «Хорошо».   

Д. Берлин. Это значит уже вообще! Наотмашь!

А. Эшпай. Да. А сейчас, знаете, ко мне подходят: «Слушай, эта нравится штука. Где середина? Там такая хорошая середина! А где? Почему? Нет ни в одной партитуре!» Я говорю: «Ее нет, я…» Да, не может быть! Я говорю: «Абсолютно может быть, я мучился. И сделал. А получилось красиво. Понимаете (напевает), красиво получилось! Но я это делал тщательно! Приходите, послушайте.

Д. Берлин. Я обязательно приду!

А. Эшпай. И в этом месте, когда это Вы услышите, Вы узнаете, что эта музыка про Вас. Вот Вы услышите, кто Вы.

Д. Берлин. Андрей Яковлевич! У меня просто нет слов! Боже мой!

А. Эшпай. То есть, мне удалось, так сказать, музыкально… Конечно, такого совершенства достичь невозможно, но, так сказать, образ такой.

Д. Берлин. Андрей Яковлевич, Вы знаете, у меня к Вам два вопроса еще. Скажите мне, пожалуйста, Мастеру нужна Маргарита?

А. Эшпай. Вы имеете в виду Булгакова?

Д. Берлин. Вот забудем про Булгакова! Вообще, мастеру! Нужна Маргарита?

А. Эшпай. Повторяю еще раз Пушкина. «Живи один, свободною дорогой иди, куда влечет тебя свободный ум. Живи один!» Я вообще, так сказать, считаю, ну, я женат много, но Аля очень сдержанный человек, замечательный человек. Я из недостатков, она из достоинств. Французы говорят: «Всю вторую половину нашей жизни мы только тем и заняты, что исправляем ошибки первой» Я их увеличиваю. Ну и что? Чемпионат по необдуманным поступкам. Делали колодец недавно. Не доделали. Я повернулся за молотком, споткнулся… А я пианист…Это так, пальцы спаслись… Ну, что…Разве поумнее? Никогда в жизни! А что умнеть-то? Ну, ладно. Я могу работать только в полном одиночестве. Почему я Пушкина цитирую. В полном! Ну, а я женат на замечательном человеке. Александра Михайловна Стемпневская, она на половину полька. Стасика Стемпневского, который работал, она двоюродная сестра.

Д. Берлин. Да Вы что? Правда?

А. Эшпай. Да.

Д. Берлин. Я не  знала этого, надо же. Проработав со Стемпневским столько… Я не знала. 

А. Эшпай. Да, это двоюродный брат Али.

Д. Берлин. И, тем не менее, мастер должен быть один?

А. Эшпай. А, да. И я еду в Иваново. Как Горький говорил: «Мерзость и запустение». Там ведь был во время войны правительство сделало… Там был Хачатурян, Прокофьев, Шостакович. Они там были. Сейчас там полное запустение. А мне ничего не нужно, мне нужен инструмент, где поспать. Ну, поесть, там мы договаривались, сейчас ничего нет. Только в полном одиночестве, в полной изоляции. Ты можешь что-то сделать. Быть сосредоточенный все время. Ну, я говорю Вам, что, какое мое дело мал или велик мой талант? Потом иногда говорят: «Ну, как отдохнули?» Какое отдохнул! Ведь громкой музыкой восхищается громко. И вот… А! Ты вскакиваешь, можешь громко орать, извините, ну, какой-то там голос недостающий. Только так можно что-то сделать. Или надеяться что-то сделать. А, когда так, то, там, кто-то…

Д. Берлин. Да, кто-то ходит…

А. Эшпай. И вообще, только полное одиночество! Так что Пушкин был прав. Вы совершенно правы. В этом смысле я благодарен Александре Михайловне, это вот, на счет достоинств. Так сказать. И как-то… Но она понимает, что я занят музыкой и всё. Но это действительно, вот гобойный концерт есть. Это так странно приходит. (напевает) Это тоже игралось в Германии. То есть, там… (напевает). И вдруг пришла что-то, меня захватило. Что Пушкин говорил?  «Порой опять гармонией упьюсь, над вымыслом слезами обольюсь». Это играли в Германии. Видимо это Успение. Каждый это воспринимает так. И я счастлив, что это ко мне пришло. Это высочайшее счастье! Когда ты можешь найти, что, как бы, что само пришло. Но не само пришло,  а ты этого ожидал. И, когда ты можешь это – всегда тайна. Вот Вы, если будете, послушайте. Я счастлив услышать это еще раз, в играх. Там есть такая тоже променадэ, повторяющаяся квинта того фагота, и там есть такая арфа. И красивая музыка. Как я был счастлив, когда она пришла! Я ей любовался. Тоже к Вам относится. Кстати говоря.

Д. Берлин. Спасибо, Андрей Яковлевич, у меня к вам просьба, если только можно, если душа лежит у Вас сейчас, почитайте что-нибудь Тютчева. Ну, что-нибудь.

А. Эшпай. «Не рассуждай, не хлопочи. / Безумство ищет, глупость судит. / Дневные раны сном лечи, / А завтра быть чему, то будет». Замечательно сказал Тютчев. Для меня есть гораздо более поддерживающая формула.  Нет ничего такого, что не могло быть еще хуже.

Д. Берлин. Спасибо Вам огромное!  С Вами, конечно, даже не знаю, от чего получаешь больше удовольствия: от разговоров по телефону? От того, что Вас видишь? От того, что слышишь Вашу музыку. Повторяю, в самых разных жанрах. Я не кривлю душой, я не для «красного словца» Вам говорю, я говорю Вам честно и от души. Я думаю, что многие  - многие сейчас слушатели хотели бы Вам сказать вот те же самые слова. Они безумно Вам благодарны! А это аудитория огромная! Огромная. Это люди, которые живут и в ближнем и в дальнем зарубежье. Это люди, которые понимают, что такое культура. И они ценят человека, который, даже, может быть, сам не зная того, не отдавая себе отчет, формирует  это самое культурное пространство. В котором мы находимся. И, как бы его кто ни сужал,   пока есть такие люди, как Андрей Эшпай, это культурное пространство будет вокруг нас.  Нам только надо беречь и это пространство, и этих людей. Огромное Вам спасибо, Андрей Яковлевич, я желаю Вам только успеха!

А. Эшпай. От такой слышу!

Д. Берлин. Спасибо. Спасибо Вам большое. Это был Андрей Эшпай. Сам Андрей Эшпай, народный артист Советского Союза, лауреат государственных премий. Герой Великой Отечественной войны. Человек, у которого на первом плане честь, достоинство и талант. Данный родителями и Богом. Спасибо, мы встретимся с Вами ровно через неделю.