ВИДЕО: МАСТЕРА. Владимир МОТЫЛЬ

Проект "МАСТЕРА"

Мастер – Владимир Яковлевич МОТЫЛЬ,

Ведущая – Диана БЕРЛИН.

(октябрь 2009)

Д. Берлин. Дорогие друзья, уважаемые слушатели, мы начинаем очередной выпуск из цикла «Мастера». Сегодня у нас действительно мастер, мастер высокого класса, и мне очень приятно представить Вам, это большая честь для нашей компании, кинорежиссер Владимир Мотыль. Сегодня у нас в гостях. Здравствуйте, Владимир Яковлевич.

В. Мотыль. Добрый вечер.

Д. Берлин. Я не называю все Ваши регалии, конечно, обязательно мы их назовем и скажем, но, мне кажется, самое главное звание, если можно, вот так вот сказать, просто, у нас в гостях Владимир Мотыль. И все знают. И перед глазами каждого нашего слушателя, а наша слушательская аудитория это весь бывший советский союз, Европа и Америка. Вот такая огромная аудитория перед глазами каждого нашего слушателя, сразу возникают Ваши фильмы. И тут никуда не уйдешь. И прежде всего, я хочу и от себя, конечно, и от всех тех, кто не может это сделать лично, сказать вам огромное спасибо. Это правда, от души, за все то, что Вы сделали, в нашем кинематографе, за то, что многие люди находясь далеко-далеко, от своей страны, от России, по разным причинам, не по своей воле, могут поставить этот фильм, и вот такое впечатление, как будто бы, оказаться где-то там у себя, на малой родине. Вот это все делаете Вы. Владимир Яковлевич, Вы закончили Свердловский институт. Да? Театральный, правильно?

В. Мотыль. Свердловский            театральный институт, да, совершенно верно. Но это не главная воспитательная мера на меня. Он очень много дал, там были хорошие педагоги, были педагоги ссыльные, пострадавшие…

Д. Берлин. Значит, лучшие…

В. Мотыль. …Обязанные, значит, жить на Урале, в отдалении от столичных мест. И вот как раз преподавательский состав был, очень интересный, тем более, и пожилые люди, хлебнувшие настоящей жизни, и старавшиеся нам объяснить сколь тяжелый путь будет для актера, режиссера в искусстве театра.

Д. Берлин. Ну, а потом – кино. А потом кино. Ну, не сразу, конечно…

В. Мотыль. Нет, все наоборот.

Д. Берлин. Как?

В. Мотыль. Сперва было кино, кино, и только кино. Сейчас объясню. Значит, дело в том, что я родился в семье репрессированного отца, польского эмигранта Мотыля Якова. Он эмигрировал из Польши, как участник коммунистического движения, и пострадал, значит, в каких-то демонстрациях, участия. Вот и он знал, что есть страна такого социалистического рая. Где он может, вообще, продолжать работать. И может помочь этой стране встать на ноги. Потому что это были 20-е годы, конец 20-х годов. Это было время трудное для России, и он приехал, как человек, убежденный в том, что он сможет себя реализовать гораздо больше. До этого он участник многих демонстраций, антикапиталистических, значит, и прокоммунистических, вот. И вот в этой семье, семье польского эмигранта, я и родился. И вскоре после моего рождения, когда мне было еще там, два, три годика, значит, отца арестовали. Арестовали по пустяковому поводу. Он добивался, чтобы его мама, мать, моя бабушка со стороны отца, чтобы она, приехавшая из Польши, чтобы ее выпустили обратно. Там остались еще другие ее дети… Вот, но был запрет на выезд и надо было ждать от НКВД, от ЧК, разрешения на выезд. И в отчаянии за свою мать, мой отец бросился в польское представительство в Минске. И тогда это не называлось посольство, кажется, а может быть, и посольство, вот. И он попросил помощи у польских представителей, чтобы мать его разрешили уехать, потому что она в отчаянии. Когда отец выходил из этого представительства, чекисты тут же скрутили ему руки, и он был арестован. Арестован и отправлен - куда? На Соловецкие острова. Вот. Тогда тысячами отправляли туда, обреченных людей, которые были замечены, как бы, в антикоммунистических каких-то поступках или высказываниях и так далее, вот, и вот мама со мной на руках, двух-трехлеткой, я не могу точно сказать, но со мной на руках и в буквальном смысле, она поехала в след за отцом. Отсюда – «Звезда пленительного счастья» приковала меня много лет спустя, это подвиг жен декабристов, моя мама проделала этот путь. Тяжелый путь. В теплушках, где-то пешком, пересаживаясь, значит, на подводы, на лошадей, потом опять на какой-то станции, переходя, и вот так, значит, они добрались до Медвежьегорска. То есть, она со мной на руках. И вот детские мои воспоминания о Медвежьегорске связаны … Синяя-синяя вода. Озеро. И какие-то большие грубые руки я вижу перед собой. Которые передают меня с рук на руки. Потом, уже позже, когда я был взрослее значительнее, мама рассказала, что да, действительно, они так, эти заключенные, которые там работали, они так соскучились по семьям, по дому, по детишкам своим, что они тянулись. Они, мама рассказывала, они тянулись один за другим. Вот по кругу передавали меня, этого двух-трехлетку, значит, с рук на руки. На Соловецких островах я побывал уже будучи режиссером театра, главным режиссером одного театра. Я побывал там для того, чтобы найти могилу отца. Но я был очень наивен. Наняли лодку, моторку, значит, чтобы пройти до Соловков, через море. Вот. Ну и…значит, в общем, не без труда, значит, потому что мотор заглох, торчали, значит, несколько часов, пока исправляли, значит, мотор и вот это время, значит, все предвкушал, что  все-таки хоть на могиле отца я побываю… Моторка потом заработала, и, значит, и мы стали приближаться к Соловецким островам. Я ничего не присочиняю. Это не сон мой, это ни какая-то поэтическая придумка, но когда Соловецкие острова уже были хорошо видны, вдруг над ними встало сияние. Северное сияние. Понимаете? Меня тогда … сколько мне было… у меня было, там, к 30-ти годам меня схватило за горло вот это северное сияние. Вот. Мы причалили туда, там снимали… я снял комнату, мама, значит, была в это время уже в Свердловске, завучем детского дома, я остановился в какой-то, значит, избушке, которую такие, приезжие, значит, посещали, и там ночевал. И вот рано на рассвете я отправился на кладбище. Оказалось, что кладбища нету. Есть болота, болота с кочками, и под каждой кочкой лежит один из жертв сталинских репрессий. Ну что ж, я прошел, значит, по пояс в воде, нигде не было никаких табличек, нет, какая-то мелькнула табличка с полусмытым текстом. Было смешно, конечно, искать могилу отца среди нескольких сотен вот таких кочек на болоте. Я сел на одну из кочек, просидел там некоторое время, вот, и вернулся обратно. Вот. И вот это вот печать трагедии семьи, потом мама мне рассказывала, что, когда отца она провожала отца арестованного, т.е. она за ним каким-то образом на другом поезде она пробралась на север, вот. Что в это время там была пересылка, пересылка. Кого на Соловки, кого поближе, и так далее, и так далее, и так далее…И вот, значит, она, ей удалось увидеться с отцом. Как она рассказывала, мне-то было всего два- три годика, я помнить не мог, и не могу. Вот, и дальше она поплелась на вокзал. Потому что его увели, и уже не разрешили больше свидания. Там было положено полчаса свидания. И она пошла пешком со мной на станцию. На станции стоял состав пассажирский, ну, такой, скромный состав. И в один из вагонов, как мама потом рассказала мне, она, значит, пошла в один из вагонов, упала на лавку и прорыдала все это время. Отец, зная, что за это ему будет, он мог отделаться и просто концлагерем. Он вырвался из лагеря, он прибежал на станцию, и стоял полупустой состав, значит, и он кричал мамино имя, он кричал, а мать в это время в голос рыдала на лавке. Она потом узнала это из письма. Его письма, которое каким-то образом с кем-то было передано и дошло до нее. Вот. Вот такое вот детство, раннее детство заложило во мне, значит, какую-то психологию определенную. Понимаете, я не мог быть октябренком, понимаете, вот там что-то мешало…

Д. Берлин. И Вы не были?

В. Мотыль. … пришпилить мне звездочку. Я не могу получиться, что потом это не случилось, может быть спустя какое-то время. Но я помню, как я с завистью, не понимая смысла этих октябрятских звездочек, я видел на многих ребятах пришитые матерчатые красные эти звездочки, вот, а мне, почему-то, не разрешали. После этой трагедии, значит, гибель отца, конечно, я очень многое узнал, на Соловках, когда  туда совершил путешествие. Мне рассказали о том, что туда приезжал Алексей Максимович Горький. Он приезжал, как бы, обследовать, как живут заключенные. Конечно, там была показуха. Местные жители рассказывали, как вообще, там меняли постели, как там дорожки расчищали, все это и так далее. И дальше был страшный рассказ, который я забыть не могу, какой-то мальчик, значит, 14 или 13 лет, прорвался через кордон, который окружал Горького. Или эти вот люди, НКВДисты – чекисты – они зазевались, я не знаю каким образом, но этот мальчик подбежал к писателю пролетарскому, и рассказал ему, как издеваются здесь над детьми. Вот над его одногодками. Значит, как их морят голодом, держат в каких-то каменных камерах, специальных для наказания. Значит, подростков, детей. Вот и он попросил писателя: «Расскажите это, пожалуйста в Москве, потому что здесь все не правда. Все, что там рассказывали – это не правда. Нас мучают, мучают голодом, сажают в карцеры холодные. Сажают, значит, и ничего не дают есть. А некоторые… не дают попить…» Вот, значит. Горький, как рассказывали соловецкие жители, Горький пустил слезу, значит, на эти рассказы. Вот, но по приезде он в НКВД доложил об этом. Мальчика расстреляли. Вот, представьте, за моими плечами, когда я уже учился в младших классах школы, вот была вот такая действительность жизни моей семьи. Вот. Братьев, сестер, тоже в ссылках разосланных. Это была многодетная семья моей матушки. Вот, и вот с этим вот камнем на сердце, я, значит, учился в школе. Учился, в общем-то, как мама говорила, неплохо. И уже очень рано начал читать всякие книжки. В том числе, книжки и не очень-то дозволенные для детей. Вот, в общем, мое развитие, психическое, оно было под прессом воспоминаний вот этих. И меня … и я читал и толстые книги, и, в общем, мало в них понимаю, но читал. И вот, когда мне … уже был школьный возраст, и вот мы жили в каком-то северном городке, это был, по-моему, Аханск, да, на Северном Урале, вот, а потом была Оса. Оса есть такой городок. Оса был он назван Пугачевым, говорили, что городок маленький, а жалится, как оса. Значит, это во время войны. Ну, во время гражданской войны. Вот, и вот я, значит, мальчишкой, 8-9 летним, в первых классах школы, как мама рассказывала, пропадал в кинозалах. Ну, кинозал был один, я имею в виду, что многократно … шли фильмы Чаплина. И я смотрел каждый день, значит был, мама знает где меня искать. Потом шли … шел фильм Марка Донского «Детство Горького». Это я тоже «Чапаев»! Вот это все в раннем девстве я все это впитывал, и, как мама говорила, выволакивала меня с ревом из кинозала. А кинозал был – это простыня, протянутая, это кинопередвижка на узкой пленке, понимаете, и вот здесь, вот здесь начинался тот режиссер, который состоится гораздо позже.

Д. Берлин. Вот теперь я поняла, почему сначала было кино. И потом театр. Скажите, Владимир Яковлевич, надо же, во-первых, я предполагала задать Вам вопрос, почему Вы сделали эту историю о декабристах, именно этот период. Но, теперь, я поняла. Теперь я поняла, мы еще к этому вернемся…

В. Мотыль. Да, но туту только надо добавить, что меня всегда притягивала история, и я поступил…

Д. Берлин. Исторический Вы же закончили!

В. Мотыль. На исторический факультет университета. Государственного университета Екатеринбурга.

Д. Берлин. Да, но, тем не менее, Вы исследовали эту историю в кино декабристскую. Именно вот та пора, когда начинается ссылка, и когда женщины делают свой выбор. Вот теперь, теперь я и слушатели, поняли почему это так. Но у меня родился другой вопрос. Слушая вообще вот эту Вашу семейную историю страшную, историю кошмарную, а никогда Вы не думали, вот, снять это. Об отце, о маме, о том времени…

В. Мотыль. Нет, никогда… Я никогда не думал, и даже подумать об этом не мог, потому что…

Д. Берлин. Тяжело? Страшно?

В. Мотыль. Нет. Потому что я понимал, что должна быть некоторая отстраненность. Некоторое отстранение даже тех ситуаций, которые, значит, вот я вложил в историю декабристов. И жен, там, очень много придуманного. И я пытался в общих чертах на историческом факультете университета, я кончал его заочно. Учился параллельно. В театральном институте, на актерском факультете, не режиссерском. Значит, и тогда, где-то, подсознание, какое-то понимаете, какое-то подсознание, подсказало мне, что не надо на режиссерский, там заумничают. Вообще, попробуй, стань сам актером. Сам будь актером, и, вначале, была такая детская мечта, о! Меня будут снимать! И я прошел весь курс, значит, театрального института, актерского факультета.

Д. Берлин. И что Вы играли?

В. Мотыль. Ну, играли, там, скажем…

Д. Берлин. Вы, лично!

В. Мотыль. Ну, я не могу сейчас вспомнить …

Д. Берлин. Но Вы были герой? Или Вы… характерные…

В. Мотыль. Нет, я играл, и вторые роли, играл эпизоды, вот. И была такая пьеса «Любовь Яровая»… Где я играл главную роль этого Ярового. Муж, значит, героини, понимаете? Вот. И там же, там же, одновременно, преподавал прекрасный педагог Огуров. Он московский артист, он работал в нескольких театрах Москвы, и был известен в свое время. Вот, а какие-то обстоятельства заставили его из Москвы уехать, и он в Свердловске жил, преподавал, и, значит, мы, мы там сыграли, ну пять, не меньше, чем пять спектаклей. Вот, в том числе и «Любовь Яровая» была там. Там был Макар Дубрава, там Корнейчука ставили, ну, в общем, короче говоря, я всегда был около режиссера. И всегда, в общем, как-то меня педагог-режиссер замечал, что я ему подсказываю, то есть, я не подсказывал, а я говорил, что вот это плохо, вот. «Ты еще лезешь!» Вот. Но он шел и делал поправки. То есть, учеба режиссуре начиналась гораздо раньше, нежели я начал заниматься осознанно режиссурой.

Д. Берлин. Владимир Яковлевич, Вы знаете, у меня такой вопрос. Вот фильм «Женя, Женечка, Катюша». Ну, блистательный фильм! И артисты, ну, Олег Даль, ну, вообще все. Ну, как же Вы могли в то время снять смешной фильм о войне? Как вообще Вы могли задумать это? Это же из области нереального!

В. Мотыль. Вы знаете, что, я, в общем, с детских лет, я, как-то, в общем, считал, что нет невозможного… Все, что я хотел, я добивался. Добивался, и, в общем, меня не смущали здесь какие-то, не смущали какие-то обстоятельства из-за которых было это очень трудно добиться. Вот. И режиссером я стал, не заканчивая режиссерский факультет. Вот. Но изнутри, я очень хорошо понимал актеров, потому что я в актерской шкуре сыграл не менее 20 ролей. В разных спектаклях, понимаете? Вот, и разговаривал с актерами на их, актерском языке. И это сближало нас на… во время работы. Вот. В Свердловске произошел большой скандал, значит, Николай Погодин, знаменитый драматург, написал пьесу «Мы втроем поехали на целину». В это пьесе была некоторая доля правды. О целине. Что целина, которая подавалась официальным, официальными, так сказать, органами печати, как героический подвиг советской молодежи, комсомола, и так далее. А Погодин заглянул в то, чего стоило это патриотическое движение. Он заглянул в драму, иногда, в трагические ситуации этих людей, этих героев. И я этот спектакль поставил. Поставил его по Погодину, но, там, где у Погодина была ремарка какая-то такая, намек, и этот намек превращал, так сказать, в действие. Во всяком случае, спектакль пошлее в Свердловском театре Юного зрителя, где я тогда уже был главным режиссером этого театра. И он привлек молодежь, потому что в нем звучала правда. Там не матерились на сцене, там не было нецензурного языка, но Погодин дал намек на то, что разговаривают на сленге. На таком городско - воровском сленге. Он хорошо, видимо эту среду изучил, я уж не знаю его биографию, Погодина, но там было очень много правды. Правды истинной. Я за этой правдой пошлее, где-то ее даже стремился углубить, и, так сказать, эпатажные места, не избегать, а наоборот, наоборот, подавать, как вот истина, которая действительно, я слышал из рассказов тех людей, которые вернулись с целины. И этот спектакль… На этот спектакль пришел первый секретарь обкома комсомола, будущий министр кинематографии Ермаш. Вот он был глубоко возмущен спектаклем, значит, он был очень близко вхож в обком партии, он потом стал секретарем обкома партии. Вот, и уже перебрался, значит, в Москву, в качестве председателя Комитета кинематографии. И так сказать, мне, было мало цензурных вообще, так сказать, установок, но у меня появился личный враг – руководитель кинематографа. Вот в этих условиях мне нужно было дебютировать. Нужно было поставить фильм. Я, конечно, ну, я понимал, не сумасшедший и не Дон Кихот был, а просто понимал, что не дадут. Не дадут и это невозможно. Я подавал во ВГИК заявление. Мое заявление о поступлении во ВГИК. Вот, говорят, что мои документы украли соперники, и сдавали по ним. Вот. В моем… в моей папке … я просто увидел одна девушка, которая мне симпатизировала, она показала мне: «Это ты писал?» Я говорю: «Я понятия не имею!» «Вот у тебя в деле чужое». Вот, но не это главное. У меня были хорошие баллы, я имел хорошие шансы. В это время на мою голову, свалилась моя первая любовь. В Салекамске, Нина ее звали. Сейчас она в Киеве живет, я несколько лет назад ее видел. Мы вместе многое вспоминали. И вот в Москве появляется Нина. И я, представьте себе, всю мою мечту о том, чтобы работать в кино. Все забываю, все на свете, ночные свидания, она же, она поселилась там у каких-то приятелей своих родителей, на третьем этаже московской квартиры. Там те уехали куда-то на юг в это время, и она там жила. И предупреждала меня строго, чтобы никто не видел того, что ты ко мне приходишь, родители у нее были строгие, значит. Она сказала: «Вот пожарная лестница, как раз, рядом, только один карниз пройдешь и окно будет открыто».  И я вот по этой лестнице поднимался…

Д. Берлин. На третий этаж?

В. Мотыль. На третий этаж, да. А лестница еще ходила ходуном. Вот, и значит, и в окно, и сразу в объятия! Моя любовь! И вот моя любовь, в общем, стала причиной моего провала. Потому что я, в общем, не проследил за тем, какие документы, значит, подаются комиссии. А в моей папке были вложены документы абсолютно не мои. Понимаете?

Д. Берлин. Понятно… Ну а «Женя, Женечка, и Катюша»?

В. Мотыль. Да, так вот, «Женя, Женечка, и Катюша»- вообще никакой картины не было бы, если бы я не понял, что надо из России куда-то уехать в республику. В национальную республику. Вот. Подальше от всевидящего глаза. И всеслышащих ушей. Вот. И я поехал в Таджикистан. И в Таджикистане был такой, т.е., он и сейчас, дай Бог ему здоровья, Мирсаид Миршакар. Он поэт, сочинитель больших поэм, очень ортодоксальных, славящих Ленина и партию, октябрь там…

Д. Берлин. Ну, все, что нужно было…

В. Мотыль. Да, все, что нужно было. Вот. Но были у него талантливые стихи. И, значит, и вот меня с ним познакомили. Вот и он сказал – есть вот у меня такой сюжет, там, значит, один подлец, сын богатого судьи подстраивает детям бедняков всякие гадости, значит. И вот, может быть, Вы возьметесь, я сказал сразу – конечно возьмусь! Потому что я знал, что я… что это будет другое. Вот. Я пригласил для сотрудничества драматурга Инну Филимонову, потому что я – до этого – сценариев не писал, вот. И изложил ей сюжет. Что все мальчишки, там, бедняки, они преследуют сына судьи этого богатого мальчика. А это мальчик очень талантливый, и он им досаждает и своим умом, и своей какой-то сноровкой, в общем, умелостью, в какие бы дела он ни брался, вот, и, в конце концов они, я придумал такую историю, что они чуть совсем не погубили совсем. Насмерть. Вот. И фильм, который я снял по сценарию Филимонова и моего собственного сценария, ну, режиссерский сценарий был уже на три четверти другим, конечно. И вот я, значит, снял такой кадр. Значит, эти дети, чтобы уморить этого сына судьи, они разрушают овринг. Овринг – это по-памирски мостик. Мост, по которому можно перебраться. Вот. Они устраивают такой обвал, эти дети бедняков, значит, и разрушают этот мостик.

Д. Берлин. Это вот «Дети Памира»?

В. Мотыль. Да, это «Дети Памира». Вот, и значит, и вот это кадр был последним символический кадр, когда там приходят красноармейцы, и, значит, чинят это мост, и, значит, он опускается это мост, они починили, скрепили его. И вот на одной стороне стоит их враг, сын судьи, сын богатого, а на другом – дети бедняков. И вот через это мостик они приближаются друг к другу. Понимаете? Вот. Этот кадр, в общем-то был на половину отрезан, значит, что этого не было, примирения классов, и т.д., и т.д. Вот, но фильм был самым высоким образом оценен правительством Таджикистана, где, конечно, верховодил Миршакар. Он был спикер палаты, и самый влиятельный человек в республике. И он очень одобрительно отнесся к фильму, замечаний почти не было, а были подсказки. Он говорил: «Вот тут, ты, Володя, ты вот тут соврал. Тут так не могли памирцы говорить. Вот тут ты… «Понимаете, он вошел, он вошел, взял мой сюжет, который не имел отношения к его поэме «Ленин на Памире». Поэма называлась. И этот фильм был выдвинут на государственную премию. Именно Миршакар и правительство Таджикистана. Ну, значит, ленинскую премию я не получил…

Д. Берлин. Но Вы почетный гражданин, по-моему, Душанбе, да? Города Душанбе.

В. Мотыль. И, вот, значит, Вениамин Александрович Каверин, с которым я очень близко как-то сдружился, вот, он был приятель Тихонова. А Тихонов председатель был Ленинского комитета. И он сказал: «Ну, пусть твой молодой друг проворачивает дырку, у него премия в кармане». Ленинская премия, представляете? Дебют, в Таджикистане, и вдруг – Ленинская премия! Я, конечно, был ошарашен, но на этот комитет явился Ермаш…

Д. Берлин. И сделал свое дело…

В. Мотыль. … да, и он оболгал меня всячески. Я не хочу повторять, чего толок он обо мне не наговорил. И, несмотря на это, трех голосов не хватило до того, чтобы перевесить противников. Потому что Ортодоксов убедил в том, что это человек не должен иметь ленинской премии. Вот, ну, в общем…

Д. Берлин. но это Вам дало возможность уже…

В. Мотыль. Но фильм-то состоялся. Его покупали страны Востока, и фильм был оценен ведущими кинематографистами в Москве. То есть я был перед «Женей, Женечкой…» не «голым»! За мной стояла картина, имеющая государственную премию республики!

(продолжение беседы)

Проект "МАСТЕРА"