ВИДЕО: МАСТЕРА. Владимир МОТЫЛЬ (продолжение)

Проект "МАСТЕРА"

Мастер – Владимир Яковлевич МОТЫЛЬ,

Ведущая – Диана БЕРЛИН.

(октябрь 2009)

ПРОДОЛЖЕНИЕ (начало – здесь)

В. Мотыль. Ну, знаете, я в кинематограф втянулся после театра, с еще большей страсть, чем, когда я в детстве смотрел Чаплина, когда Марка Донского «Детство Горького», и так далее, я втянулся еще больше, потому что театральный мир, театральные декорации, театральная манера – все это мне как-то претило в них. Хотелось оказаться в таком мире подлинных трудностей жизни людей. Вот и … вот я добился приема у начальства погранвойск СССР и получил командировку, на Восток, на Камчатку, и там я должен был выступать, у меня был репертуар… вот, потому что актерский факультет я заканчивал, и тоже мог и читать и рассказы, и стихи, и так далее, и так далее… И, значит, это генерал, который меня, значит, принял в политуправление погранвойск СССР, он тоже почему-то проникся ко мне, какой-то симпатией, и сказал: «Ну, ты храбрый человек! Ты знаешь, что такое Камчатка? Что такое ты вот хочешь на островах побывать? Давай попробуем. Там хлебнешь шторма, так сказать, поймешь, значит, как служба дается» Действительно, там были, ну просто моменты смертельной опасности. Это, ну, совершенно, так сказать, это просто помощь Господа, как мы спасались. Ну, вот один маленький пример. Значит, на острове, там, околокамчатском острове, мы немножко подзадержались. И получили предупреждение о шторме. Значит, ну, уже было поздно. Аи я спешил в Москву, спешил в Москву, опять потому что было назначено у нас неделя, когда Нина может вырваться в Москву. И я должен был во что бы то ни стало вернуться в Москву.

Д. Берлин. Это долгая у Вас история, да? Любовная?

В. Мотыль. Ну, что Вы! Да, когда я в институте учился мы встречались, и, в общем, после окончания института в Киев, я когда приезжал, по делам своих фильмов виделись, и, конечно, это была настоящая первая любовь, самая сильная, вот, и, значит, угроза шторма, значит, шторм уже начался, и, значит, капитан связывается со мной по рации, и говорит: «Товарищ режиссер, я Вам не очень советую, значит, испытывать судьбу, потому что шторм нешуточный идет. Вот. Как Вы?» Я говорю: «Нет, Вы знаете, меня в Москве ждут дела», а должна была приехать Нина, туда, вот как же, значит, и я ставлю жизнь на это свидание. Значит, пришел катер с парусом… с парусным каким-то приспособлением, и там, профессионалы-моряки, и сам крейсер, который нас привез, он стоял на рейде в двух, трех милях, если не больше, вот он так на горизонте был виден и надо было пройти это пространство. Ветер крепчал, волны все сильнее, я все равно вступил на этот самый, на это катер, на это большой катер, как его называют по-морскому. Вот. И, значит, он пошел, через вот это штормовое море. И когда мы подходили уже к боевому кораблю, большому боевому кораблю, то причалить было совершенно невозможно. Потому что корма поднималась чуть ни перпендикулярно, или поднимался нос, и зацепить крансами эту яхту было невозможно. И я помню, как качающиеся там на крейсере, все матросы высыпали смотреть, как, значит, нас будут спасать. Волны! Заливали нас, сбивали с ног на этом катерке, понимаете, вот, мокрые насквозь. И нужно было решить задачу нерешаемую. Одновременно кранец металлический должен был зацепить нос за металлическую скобу, и такой же кранец должен был зацепить корму. И должны были одновременно. И вот мы ходили на этих огромных волнах, подходили, ну, десятка полтора раз подходили, ничего не получалось! Вот. И мы были мокрые с головы до ног. Понимаете, холодная вода, и вдруг, значит, все-таки, Господь снизошел. Удар! Такой сильный удар! И оба кранца, синхронно… Ай да молодцы! Значит, синхронно зацепили корабль. И сразу раздался треск лебедки: та-та-та-та-та… И мы из волн, знаете, из волн, вылезаем с этим катером, его подтягиваем до трапа, по трапу уже волны не достают до трапа, и я, значит, поднимаюсь, капитан меня встречает первого, и он меня обнимает… Не могу без слез вспомнить это… он говорит: «Когда видишь такое… сидишь…» Понимаете? Он послал моряков, которые могли погибнуть вместе с нами, понимаете… Потом мы, конечно, напились!

Д. Берлин. Ну, а как же! Имели право! Имели полное право!

В. Мотыль. Вот. И вот знаете, вот когда летишь на вертолете, и медведица свой выводок гонит, чтобы спасти, потому что трещит какая-то хреновина, так сказать, над головой, и когда видишь мир – вот так, изнутри. Или, когда мы съехали, вместе с автомашиной в другом регионе с горы, и машины зарылась в снег, понимаете, и уже ночь. Уже перевалило за два часа ночи, и никаких машин уже там не ходит… Нас никто не вытащит, мороз насквозь пронизывает все. И опять Господь снисходит. И как? Каким образом? Какой-то узбек, шофер, этой самой, грузовой машины, задержался там, значит, где-то в гостях. И, значит, он ехал, у него теплая кабина, значит, и он напевал песенку. Мы сначала песенку услышали, он громко напевал! Счастливый, наверное, чуть-чуть «в поддатии». Всё, потом он остановился: «Что Вы тут делаете?» А мы под горой лежим, значит, в снегу, все, и дальше… нас…

Д. Берлин. Ну, да… Владимир Яковлевич! Вы знаете, я хочу Вам

В. Мотыль. Вот, а теперь можно перейти к Окуджаве…

Д. Берлин. Да, вот Вы знаете, мне очень хочется, если можно, вот такой вопрос. Вот смотрите, есть такие режиссеры, которым особенно удаются женские образы, вот есть такие. Ну, я сейчас не буде говорить, каждый вспомнил своего режиссера и его женские образы. Но вот назвать такого режиссера, которому бы так удавались мужчины! Вот я, кроме Вас, пока никого не могу. Как Вам удается так четко, точно, в десятку, буквально, выбирать артистов, мужчин. Ну, смотрите, «Женя, Женечка, Катюша» - Олег Даль, да? «Звезда пленительного счастья» - ну, Игорь Костолевский! Да? Которого, тогда еще не было! Это был Игорь Костолевский, его восхождение. «Белое солнце пустыни» - там вообще целое созвездие! И Мишулин, и Луспекаев! Какой потрясающий Луспекаев! Ну и, конечно, Анатолий Кузнецов! Вот как? Вот как Вам это все удается?

В. Мотыль. Вы знаете, что я… Я в церковь не хожу, но я религиозен, я верую, я верующий, искренний, искреннее многих тех, кто праздники справляет, так сказать, всё… понимаете, мне помогал Господь. Вот всё, что Вы перечислили, это с помощью Господа… потому что, Даль был запрещен, запрещен, как поддающий. Он, так сказать, как алкаш, якобы… Вот. Окуджава был запрещен… За «Тарусские страницы». И это было совершенно невозможно, понимаете? Вот и дальше то, что Вы перечислили…

Д. Берлин. И Костолевского, по-моему, Вам тоже не разрешили…

В. Мотыль. Костолевского – просто был приказ товарища Павлёнова, он первый заместитель был Ермаша в Госкино, что это увалень, этот недоросль! Он декабрист! Да Вы что, хотите, значит, опорочить русскую… российскую историю? Вот и им удалось сменить удачно несколько актеров, ну, например, Стриженов, понимаете, это все было вместо, вместо такого типажа, очень похоже на подлинного героя. То есть там две-три замены были совершенно сделаны… И я не жалел нисколько.

Д. Берлин. Но кого-то же Вы не отдали?

В. Мотыль. В том числе, и Баталов. Понимаете… Вот. А Костолевский – был просто, значит, такой приказ. Приказ, что этот недоросль, это увалень, значит, он только опорочит, вообще, движение первых революционеров в России. Понимаете? И сниматься он, значит, не будет. Значит, категорически господин… товарищ Павлёнов сказал – не будет! Вот. Я, значит, согласился на замены тех, кого я называл. Потому что это очень хорошие актеры…

Д. Берлин. И Баталов, и Стриженов, конечно!

В. Мотыль. … глубокие, да. И поэтому, я понимал, что я не шило на мыло меняю, а я меняю типаж на соответствующего внешне…

Д. Берлин. А кто ж там был? Сейчас, можно сказать?

В. Мотыль. … один молдавский актер был очень похож на персонажа, который я вместо него взял Баталова. Причем, Баталова я взял без всякой пробы. Я, значит, когда запрет пришел такой, категорический, я сказал – Алексей Владимирович Баталов. И всё. И пробовать я его не стал. Потому что актерски, несомненно, я знал, что он всё это сделает так, как он сделал. И только… И только Костолевский… Я, значит, сказал: «Игорь, с этих пор ты не появляешься на киностудии, в группе, ты никому не проговоришься, что ты будешь сниматься в фильме «Звезда пленительного счастья», ты исчезаешь, значит, из поля зрения нашего, оплачиваем тебе конно-спортивную школу, и ты, в течение месяца, – ты уж, это твое дело договориться в театре с Гончаровым…»

Д. Берлин. … а это было не просто!

В. Мотыль. … очень крутой! Он кричал Костолевскому, когда репетиции: «Уберите эту бездарь со сцены!» Это Игорь мне рассказывал. Он совершенно не признавал Костолевского. Я сказал: «Игорь, значит, ты знаешь, и я. И в группе никто не будет знать. Ты едешь, мы оплачиваем тебе конно-спортивную школу, и ты не появляешься вот до такой-то даты. Целый месяц. Вот. И там ты должен стать наездником циркового, так сказать, искусства. Хоть стоя на лошади, хоть лежа под лошадью, ты должен выложиться. Всё». И, значит, проходит не один месяц. Прошел … по-моему, месяца два прошло, нет, месяца полтора… Полтора, да… И вот, значит, я снимаю под Псковом – равнина, и вот, значит, снимаю очередную сцену, и вдруг на белом коне, там на горизонте появляется фигурка. Галопом, идущая галопом, всадник тоже в белых одеждах, это я распорядился, чтобы одеть его при появлении уже в его, значит, мундир. Вот. И он, как полагается, ну, тому, кто владеет лошадью в совершенстве, он только в стременах немножечко привстает. Чуть-чуть. А так он ровно сидит, как будто он вообще не едет. Понимаете? И вот такого, на высшем классе этого кавалерийского искусства, на горизонте появился, вот, человек. В котором мы не сразу узнаем Костолевского. И, значит, он делает такой круг, вот, подъезжает, спрыгивает с ходу, как только конь останавливается, он спрыгивает с ходу и говорит: «Товарищ режиссер, артист Костолевский к съемкам готов!»

Д. Берлин. И на этом была поставлена точка.

В. Мотыль. Всё, точка.

Д. Берлин. Владимир Яковлевич, скажите, а правда, что письма Сухова жене – писал Марк Захаров.

В. Мотыль. Да, это правда.

Д. Берлин. Да? А как, Вы, как, просто к нему обратились, вот с такой просьбой, и всё?

В. Мотыль. Мы с Марком очень дружили, очень дружили, были очень близки, вот и он … а он был влюблен в «Женю, Женечку и Катюшу»… Вот… И я смотрел его спектакли, в общем, мы как-то семьями дружили, короче говоря, я его просто впрямую попросил: «Сочините, вот, такие, знаешь, вот письма деревенской бабе, которой пишет вот этот самый солдат»

Д. Берлин. Фантастика! Это он все сочинил?

В. Мотыль. от начала до конца, без всяких моих вторжений, я только, только прочитывал, я чуть там кое-где… сокращал… Но все тексты написаны Марком Захаровым.

Д. Берлин. Но вот Вы знаете, сейчас очередной корабль вышел на орбиту, и вновь «Белое солнце пустыни» там.

В. Мотыль. Они … каждый… каждый… Вы знаете, я сейчас с Гречко как-то сдружился почти…И когда… мы … вот… и когда мы ездили недавно в одну командировку, он говорит: «Это – талисман». Кому-то из космонавтов надоело перед каждым полетом смотреть, они, значит, отменили просмотр, и вылет самолеты был отменен. И не потому, что не посмотрели, а просто, вот, по техническим причинам…

Д. Берлин. По техническим причинам…

В. Мотыль. Да, не пошлее корабль.

Д. Берлин. Вот это – да! Вот это фильм Вы сделали! Владимир Яковлевич…

В. Мотыль. Это от Бога всё…

Д. Берлин. А вот скажите, вот что интересно, в каждом Вашем фильме потрясающая музыка. Это ведь тоже не случайно, правда же? И «Капли датского короля», и «Кавалергарды», это песни, которые, ну, теперь уже живет фильм отдельно, и песни отдельно – нельзя сказать. Всё равно это вместе. И не говоря уже, конечно, о «Ваше Благородие, госпожа Удача». Вот как? Вам приносили эти песни? На Ваш суд, Вы их оценивали? Что-то переписывалось? Или сразу?

В. Мотыль. Нет, сразу ничего не бывает, конечно. Конечно. «Ваше Благородие» - это написано тем же Шварцем.

Д. Берлин. И Окуджавой…

В. Мотыль. Он смотрел материал, и, значит, Окуджава, который писал текст…

Д. Берлин. Но Вы хотели, чтобы именно этот герой пел песню? Это было его какое-то внутренний … мир, что ли?

В. Мотыль. Вы знаете, вот по судьбе Луспекаев не должен был и не мог сыграть Верещагина. Потому что он перенес тяжелейшую операцию, ему обрубили по полстопы…

В. Мотыль. Ну, да, это ужасно!

В. Мотыль. Он ходил на одних пятках. Вот, и поэтому, когда я вспомнил Луспекаева, которого с наслаждением смотрел в роли Ноздрева, значит, он в телефильме снимался, но там сидя, там все сидя. Вот. И я тогда сказал, что лучшего актера, вообще, в мире, найти трудно. Такая тонкость в сочетании с грубостью с какой-то, идущей от образа. Понимаете, я был просто ошеломлен этим актером. И, значит, когда мне нужен был уже персонаж для фильма, я назвал Луспекаева. Говорю, вот, это идеально для … Давайте что-то придумывать. Значит, я буду снимать его сидящим, или прислонившемся к баркасу, или, значит, как они называются, эти веревки…

Д. Берлин. Канаты…как они называются…

В. Мотыль. За канат, да, ну, вот, будем снимать только этого актера. У него соперников быть не может! Это абсолютно исключено. Мне говорят: «Ну, Владимир Яковлевич, не сходите с ума! У него на дверях висит такая бумага, на которой крупно написано: «Прошу визитами не беспокоить, особенно из кино»» Понимаете, и он, что он  от кино отрекся. Когда Ноздревым он снялся – сидя сплошь. Да. Я говорю: «Нет, сниматься должен только Луспекаев, - я говорю, - я что-нибудь придумаю!» И вот однажды я прихожу к его, вчера еще мне сказали, висит табличка это вот самая.

Д. Берлин. «Не беспокоить», да…

В. Мотыль. Да, «Прошу визитами не беспокоить», значит, кажется, «особенно из кино». Но это я не уверен. Значит, и вот, я прихожу – таблички нету. Он прочел сценарий, понимаете, прочел сценарий. Значит, я постучал в дверь: «Это, – говорю, – это режиссер Мотыль!» Открываю дверь, стоит на обеих ногах, без костылей, без палки. Вот. Я так, невольно, конечно, покосился на его ноги, он не в обувке какой-то, вот, обувка, в которой может быть скрыто… приспособление… А он вот на голых пятках. У него нога вся, а вот ступни – нет. Есть только голые пятки. И он, совершенно, знаете, просто, не раскачиваясь, не спотыкаясь, говорит: «Проходи! - на «ты», стразу на «ты», - ну, так, что будем делать?» Я говорю: «Павел Валерьевич! Я очень хочу, чтобы Вы сыграли эту роль, давайте подумаем …» «Про сапог?» - он говорит. Я говорю: «Да». «Там можно, - он говорит, - там можно поставить такие упоры, значит, и я, так сказать, в сапогах, буду, значит, идти. И я гарантирую – никто не догадается» Вот. И надо сказать Вам, был он пловец – непревзойденный! Вот мы, когда на катере, уходили в море, он шел вместе с нами. Садился на этот же катер, и однажды он исчез. Когда шла карточная игра, значит, в это время его жена его упустила… И выскочили все – и нет Луспекаева! Нету, понимаете? Оказалось, что он, все-таки, знаете, он был пловец блестящий. И вот он тайно от всех, нырнул и поплыл, и поплыл. А штормило уже, понимаете. И вот, и вот он… он плыл, отдыхал на этих волнах, которые захлёстывали. Мы просто, ну, чуть не рехнулись все, потому что пока не заметили человека, который, значит, на волнах. И это было … была не одна миля от берега. Ну, конечно, шлюпка на воду, всё, и так далее, вот, и его вытащили, кто-то сказал: «Ты что? Мальчик? Ты… что ты делаешь?» Он говорит: «Ну, я, в общем, я, в общем-то, хорошо держусь…» Но волны уж очень большие!

Д. Берлин. Ну, да…ну да… Конечно, очень жалко, что Вы его взрываете. Очень жалко! Я каждый раз, и, я думаю, что многие наши слушатели и ваши зрители смотрят «Белое солнце пустыни», вот, когда доходят до этого кадра, вот, в десятый раз смотришь и думаешь: «Нет, ну, может быть, вот сейчас что-то случиться?» Нет. Все-таки, происходит это страшный взрыв. Ну, такова уже режиссерская задумка. И, конечно, это очень сильно. Вы сделали это правильно. Это зрителю жалко.

В. Мотыль. Вы понимаете, была та грань, значит, грань уже достигнута, значит, инвалид, без ступней сыграл роль богатыря, понимаете, и, что этот, и в конце, значит, торжествующий этот вот инвалид, актер… Это как-то, знаете, ну, что-то было в этом…такое показушное, неестественное…

Д. Берлин. Да, нет, Вы сделали очень конец жизненный. Жизненный конец.

В. Мотыль. Да, он, в общем…

Д. Берлин. Именно за эту державу он и погиб. Вот, за что ему было обидно, вот за это он погиб. Владимир Яковлевич, теперь у меня еще такой вопрос, у меня еще два вопроса. Если можно. В 2004-ом году Вы начали снимать свой фильм. «Багровый цвет снегопада».

В. Мотыль. Да…

Д. Берлин. Скажите, что с ним? Если можно…

В. Мотыль. Фильм полностью готов уже несколько месяцев. Он существовал в цифровом варианте, вот, но, при участии государства, когда помечается, так вот это при участии государства не осуществлялось до тех пор, пока не пришел новый министр. Вот, и когда пришел новый министр Авдеев… Вот. Я каким-то не знаю, ну, это было просто какой-то тоже… веление Божье. Я с ним встретился на выставке, на выставке резьбы по дереву, вот. Прекрасная выставка, всё, и мне подсказали друзья-актеры, что там будет министр. Вот. Ты приходи туда. Вот, я пришел, и, значит, и, когда Авдеев шел, значит, уже уходить, я представился, и сказал, то у меня есть к вам небольшой разговор. Вот, и как бы Вы могли меня принять? Он говорит: «Да сейчас же! Садитесь в мою машину, и поедем вместе, и поговорим». И я ему рассказал, что всё, всё готово, вот, и нет только не напечатан фильм. А полностью смонтирован, озвучен, всё есть, и музыка, и все тексты, значит, всё озвучено. Значит, Авдеев, мы общались минут 15, не больше, сколько была дорога, сказал мне: «Возьмите записную книжку, вот мой мобильный» Министр, который дает мобильный телефон в первом знакомстве в с режиссером, это … просто чудо из чудес! Из примыкающего к тем чудесам, которые были и раньше.

Д. Берлин. На самом деле, это нормально, Владимир Яковлевич!

В. Мотыль. Вот, нет… Он дает не …

Д. Берлин. Он дает не просто режиссеру мобильный, а режиссеру-легенде!

В. Мотыль. …то, что он пригласил в свою машину, это уже, понимаете, не нормально. А еще в заключение нашего разговора, значит, мобильный, и этот мобильный сыграл свою роль. Когда совсем уже приперло нас. Но одна из действительно сложных проблем, связанных с печатью копий на широкую … ну, потому что мы наметили международный кинофестиваль, на котором можем представить эту картину. И вот тогда мне потребовалось позвонить Александру Алексеевичу …

Д. Берлин. И проблема была решена.

В. Мотыль. Проблема почти решена. Я считаю решенной проблему, когда уже приступили. Вот, а это…то, что я говорю. Это просто дело позавчерашнего дня.

Д. Берлин. А! Даже вот так вот!

В. Мотыль. Да, да, только что…

Д. Берлин. Ну, здорово! Я не буду Вас спрашивать, о чем фильм, и даже не буду спрашивать какие там артисты. Потому что мы же скоро их увидим.

В. Мотыль. Нет, Вы знаете, напрасно, потому что этот фильм навеян несчастной семьей, значит, моей мамы, и образом моей матери. Потому что в центре фигура, фигура… женская роль, женская роль, это – характер моей матери. И очень много поступков взято из подлинных моей мамы.

Д. Берлин. А кто играет тогда уже главную роль?

В. Мотыль. А играет, опять –таки, актриса, которая упала с неба. Потому что я прочесал весь московский рынок, питерский, ну, ассистенты мои, конечно, всё… Но, ну никто, ну никто, и вдруг, вдруг я приезжаю в Петербург, значит там, принять тех, кого рекомендуют. Но уже по физиономиям ассистентов, я понимаю, что это все равно, это обречено. Вот. И вдруг появляется такая скромная, худенькая, значит, женщина. Тридцати, может быть, с небольшим, может быть, меньше чуть тридцати. Вот. И меня сразу это как-то напомнило мою маму. Понимаете, вот, комплекция, что-то в манерах, вот, и она почти напуганная. Что она вот, ее знакомят с режиссером, которого она знает по фильмам. Понимаете, это была сербская актриса. Которая чудом оказалась в Петербурге. Это была Даниэла Стоянович. Это имя, конечно, если фильм выйдет, это имя будет звонко, звонко отзовется. В зрителях, да и надеюсь, и в критике. Потому что Даниэла – это просто, действительно, какое-то чудо. Значит, внешне то, что она, там, похожа на мою маму, это не сыграло бы решающую роль. Все равно. Но, на пробе, на кинопробе она меня поражала, она немедленно включалась, вот, ее фантазия, включалась в то обстоятельство, которое я рассказал, и она немедленно отдавала… Она отдавалась этому в своем пробном исполнении, понимаете? Вот, и, и вот я, уже это на съемках, когда я снимал картину, она удивляла меня чуть не каждый день. Она удивляла меня чуть не каждый день. Но однажды она меня просто, но сразила на повал. Значит, она прекрасно сыграла сцену. Когда она моя героиня узнает о событиях, которая ей, и потрясает ее, и появляются слезы, и она плачет. Она плачет тихо, тихо, тихо, значит, отвернувшись плачет. Блистательно сыграв эту сцену. Я ее подошел, обнял, сказал: «Ты замечательная». Оператор говорит: «У меня что-то там не получилось», я не помню. Я говорю: «Ты что! - я говорю, - это же невозможно повторить!»

Д. Берлин. Это кино!

В. Мотыль. Она говорит: «Владимир Яковлевич, Вы не волнуйтесь, я повторю! Только пусть в павильоне помолчат, и, в общем, пусть не мешают мне собраться». И, вот она, отвернувшись: «Я, – говорит, – вам кивну!» Она отвернулась от всех, и от меня, в том числе, и, значит, потом такой очень малозаметный кивок, и потом она поворачивается на мизансцену, которая уже это самое, произносится текст, на который она реагирует, у нее второй раз появляются слезы. Слезы появляются! Не гримеры, понимаете? Появляются прямо. Но этого оказалось мало. Что третий раз она сама сказала: «Владимир Яковлевич! Разрешите, может, я вот немножко не так сыграю, но вот я третий раз сыграю» Я говорю: «Ну, как же ты заплачешь третий…» «Да», – говорит. И она играет третий дубль, третий дубль, тоже, прекрасный дубль, но я беру, все-таки, первый. То есть, взят, взят первый. Дубль. Первый дубль.

Д. Берлин. Ну, что, будем ждать этот фильм! Будем ждать этот фильм. И я Вам от души желаю, чтобы его судьба сказалась такой же счастливой, как Ваши предыдущие фильмы. Владимир Яковлевич, у меня последний вопрос. Как Вы считаете, Мастеру нужна Маргарита?

В. Мотыль. Вопрос каверзный. Конечно, все дело в том, каков Мастер, каков Мастер… Я без Маргариты не обойдусь!

Д. Берлин. Спасибо! Спасибо вам большое! Огромное Вам спасибо! За все, что Вы сделали, и за то, что Вы сделаете еще! И Вы должны знать, что зрители, находясь в самых разных уголках земли, очень ждут Вашей работы. Вот это вот самое главное. И вот «Багровый цвет снегопада» мы очень ждем. Тем более, после того, что Вы рассказали! Встреча с этой актрисой, может быть, я ошибаюсь, Вы меня поправьте, это, пожалуй, будет первая главная женская роль в Ваших фильмах. У Вас обычно превалируют мужчины. Правда же?

В. Мотыль. Правда.

Д. Берлин. Вот. Поэтому, будем ждать с нетерпением. Спасибо большое. Я хочу сказать Вам, дорогие друзья, что сегодня нам всем несказанно повезло. Потому что у нас в гостях был лауреат Государственной премии кинорежиссер Владимир Мотыль. До свидания. Мы прощаемся с Вами ровно на одну неделю. Всего доброго, Владимир Яковлевич.

В. Мотыль. Спасибо!

Проект "МАСТЕРА"