ВИДЕО: МАСТЕРА. Георгий ТАРАТОРКИН

Георгий Георгиевич Тараторкин,

Ведущая - Диана Берлин

(запись беседы – май 2009)

Д. Берлин. Дорогие друзья, уважаемые слушатели, здравствуйте. Это программа «Мастера». У микрофона Диана Берлин. И сегодня я завидую Вам, завидую сама себе, потому что рядом со мной в нашей студии известный артист театра и кино, народный артист России, лауреат Государственной премии Георгий Тараторкин. Еще одно забыла! Георгий Георгиевич, здравствуйте. Я забыла еще сказать, что Вы президент ассоциации фестиваля «Золотая маска», да?   

Г. Тараторкин. Да.

Д. Берлин. Ну, еще, правда, первый секретарь Союза театральных деятелей…

Г. Тараторкин. Нет, сейчас уже нет…

Д. Берлин. Уже нет?

Г. Тараторкин. Это было давно. Это, когда после Михаила Александровича  были (Ульянова) был съезд, и на нем был избран председатель и первый секретарь. Калягин – председатель, и мы так были пять лет, а потом мы вернулись к той схеме, которая существовала. И – Александр Александрович – председатель, а я – просто в секретариате.

Д. Берлин. Понятно, но, я думаю, что Вам «Маски» хватает вполне.

Г. Тараторкин. Да, да.

Д. Берлин. Мы еще поговорим, конечно, о «Маске», но наша программа называется «Мастера». А кто были Ваши мастера?

Г. Тараторкин. Программа «Мастера» - знаете, это не дай Бог к себе отнести.

Д. Берлин. Вы знаете, вот это вот «Мы»… Дело вот в чем, это программа «Мастера» и приглашаются в эту студию люди ,  которые достигли вот этой самой высокой планки, может быть, даже не по их разумению. А так решили люди. И правда, потому что очень много тех, кто заходит в Интернет и предлагает именно гостей для этой программы.

Г. Тараторкин. Но это, наверное, справедливо, потому что действительно… Я думаю, что вообще, всякая публичная профессия, она, все-таки, она во многом зависит  от того, кем тебя посчитают. А, я не про собственный серьезный суд, это, так сказать, аксиома. Но суд и посчитать себя кем-то – это разные вещи. И поэтому, а то, что касается подлинных мастеров, которые подарили мне вот ту неожиданную – вот в  ту  пору – для меня неожиданную, странную, неведомую дорогу, и это , поверьте, не кокетство. Ну, то есть, кто-то верит, кто-то считает за кокетство, но действительно, я по сей день удивляюсь и тому чем занимаюсь, и самому факту, что я этим занимаюсь. Но произошло это по одной самой главной причине: судьба подарила мне встречу с Зиновием Яковлевичем  Карагоцким. И я абсолютно уверен, со временем даже убеждаюсь, что, если бы на моем – отнюдь не пути, а на этом шаге, встретился не Зиновий Яковлевич, то, скорее всего, а любой другой,  не решился бы  на то,  на что мы вообще довольно редко решаемся, подарить, тем более, молодому человеку веру в него.

Д. Берлин. Это вообще – самое важное. Это самое важное!

Г. Тараторкин. Да, да, знаете, как бы сказать, но ведь замечательно получать подарки,  и я горазд отказываться от материальных подарков, но иногда они подмена. Подмена тех, подарков, один из которых - самых великих – я думаю, что это  вера. Которую тебе дарят. Потому что, в конечном счете, с этого, как мне  кажется да и знается, начинается вера в себя. Не самонадеянность, не «души в себе нечаяние», да, а вера в себя. А тем более, что в таком  деле, как искусство вообще и актерская профессия, в частности.  Такое потаенное, хрупкое внутри, но без этого невозможно.  И встреча, я не знал, что  будет дальше. Я помню  там, что когда обучают этой профессии, над тобой висит минимум, два-три года, «дамоклов меч»  профнепригодности.  

Д. Берлин. И многие попадали под этот меч.

Г. Тараторкин. Попадали, конечно, и слава Богу, если он был справедливым, этот «дамоклов меч». И лава Богу, если он оберегал от несчастных судеб, потому что ведь, в конечном счете, это ведь единожды попробовавши трудно от этого, это ведь, знаете,  как, ну, нынче… «подсесть». «Подсесть» - да?  Да, потому что, как много людей попробовавших это, и объективно понимающих, что это  врядли дело их. Богом сужденное дело. Дело их жизни. Но были согласны на все, чтобы только быть в этом мире.  В мире театра, в мире этой профессии странной, неожиданной…

Д. Берлин. Для нас большая удача, что Вы остались в ней! В этой профессии, для нас, Ваших зрителей. Слушателей.

Г. Тараторкин. Ну, представляете себе, на втором курсе , когда мы «двум кошкам», что называется, «щей не могли разлить», на втором курсе, мы – студенты второго курса, а учились мы три года, тогда это была студия при ленинградском ТЮЗе. А ТЮЗ был легендой 60-х, 70-х, 80-х годов, ленинградский ТЮЗ – это по сю пору сохраняющаяся легенда. Ну, потому что был лидер, была идея.

Д. Берлин. Ну и вообще - это Ленинград!

Г. Тараторкин. И ко всему прочему…

Д. Берлин. Это был Ленинград.

Г. Тараторкин. Изначально – это Ленинград. Это знаете, как мне говорят: «А что такое – Ленинград?»  Это то, как… я уже не раз это вспоминал, когда мальчишкой с мамой ехал в трамвае, и кто-то на повышенных тонах начинал разговаривать, и совершенно органично звучала фраза: «Товарищи, потише, пожалуйста, Вы же в Ленинграде». Всё. В этом не было ни чванства, ничего … И люди :»Да ладно!» - нет! Человек понимал, что он что-то позволил непотребное для интонации этого города, для атмосферы этого города, для судьбы и истории этого города, для его нынешнего дня. А я был пацаном, значит, это военный Ленинград. Понимаете, переживший…

Д. Берлин. А как же вообще так случилось, - если я, конечно, ничего не путаю, Вы меня поправите…

Г. Тараторкин. Да, да…

Д. Берлин. … что Вы  в 1966-ом Вы заканчиваете студию, а в 1969-ом выходит фильм, и Вы становитесь…

Г. Тараторкин. Он вышел в 1970-ом, да, ну в 1968-ом я уже снимался…

Д. Берлин. И Вы становитесь, как бы сейчас сказали, «суперзвездой»

Г. Тараторкин. Ну, это счастье.

Д. Берлин. Да еще такая роль Раскольников!

Г. Тараторкин. Счастье, это удача, ну, как  Вы понимаете, никаких, даже в самых каких-то, может быть, фантастических снах и мечтаниях я не предполагал такого! Хотя, я вообще, в прекрасном смысле, как мне кажется, я не помню, как это все происходило, как входила профессия. Это было неразрывно от того, как мы жили. В студии. Если я вот сейчас вспомнил, потом перескочил на другое, на втором курсе, на большой сцене, рядом – народные и заслуженные, а мы играем на большой сцене замечательный спектакль «Тебе посвящается». И в самом центре мальчонка 16-летний. И этим мальчонкой был я.

Д. Берлин. И к нему относятся также серьезно.

Г. Тараторкин. Да! Ну это, ну как можно относится несерьезно к молодому человеку, с которым произошло, он сам не понимает, что это такое, он потом узнает, что это называется «влюбиться». А просто, помните у Тендрякова есть «Перевертыши»: «Просто мир начинает весенние перевертыши…» И до такой степени мир фантастически вокруг него существует, по причине этой девчонки по имени Людка Семенова. Нет, не Людка, Людка – это другая. Инна! Инка! Он никогда не был поэтом, а в нем рождается: «Без тебя так трудно жить! / А ты… Ты дразнишь и тревожишь. / Ты мне не можешь заменить весь мир, / А кажется, что  - можешь… / Есть в жизни у меня свое. / Дела, успехи и напасти. / Мне лишь тебя недостает / Для полного людского счастья… / Мне без тебя так трудно жить! / Так неуютно, все тревожит, / Ты мир не можешь заменить, / Но ведь и он тебя не может…» Ну, это ж с ума сойти! В 16 лет! А стихии это Наума Коржавина.

Д. Берлин. Ну, Вы знаете, забега немножко вперед, .я хочу сказать, может быть, даже Вы об этом не знаете, слава о том, как Вы читаете стихи, идет буквально впереди Вас, и что особенно приятно, она одинаково воспринимается, как правда людьми сегодняшнего поколения совсем молодыми. Да, да, да, да, да, вот буквально, совсем недавно от студентов я услышала: «Никто  у нас не умеет читать стихи, вот эти вот, те, там, которые снимаются», - называются фамилии – «Да вот только Тараторкин». Я говорю: «А где Вы слышали  Тараторкина?» Скажите, выходят какие-то диски? Вы где-то читаете? Ваши встречи?

Г. Тараторкин. Ну бывает иногда, но у меня нет никакой, как бы сказать-то… эстрадно-филармонической, какой-то еще там программы. Нет, просто я иногда решаюсь, ну, когда это кто-то с достаточно настойчиво и доброжелательно, и с верой в возможность этого, ко мне обращается, я иногда решаюсь озвучить – просто произнести вслух то, что произносится внутри. Опять же , не сочтите за кокетство, иногда я на это решаюсь, потому что я не знаю, как читать стихи. Я не знаю, но разве можно знать … Понимаете, какая история, ведь, казалось бы, и уже и не день, не два, не год и не одно десятилетие, казалось бы знакомые строки и ты их помнишь, но, в момент даже мысленного к ним обращения, ты – извините за нынешний сленг – ты обалдеваешь от первозданности, от первооткрывательства, потому что нельзя открывать – даже если это происходит в 958-ой раз. То все равно, это 958-ой – единственный и первый.

Д. Берлин. То есть, каждое время Вы обращаетесь к тем же самым строчкам, и они Вам дают что-то новое?

Г. Тараторкин. Абсолютно новые открытия…Ну, смотрите, наверное, если спустя лет 20 тому назад, наверное, это звучало бы иначе. Сейчас звучит не так, как тогда бы звучало. И, наверняка будет звучать не так, когда пройдет совсем не 20, а может быть, и всего-то полгода… «Рожденные в года глухие / Пути не помнят своего. / Мы - дети страшных лет России, / Забыть не в силах ничего. / Испепеляющие годы… / Безумье ль в Вас, надежды весть… / От дней войны, от  дней свободы, / Кровавый отсвет в лицах есть… / Есть немота, то гул набата, / Заставил заградить уста в сердцах / Восторженных когда-то… / Есть роковая пустота. / И пусть над нашим смертным ложем / Взовьется  с криком воронье, / Тех, кто достойней / Боже, Боже… Да узрят царстиве твое….» Конечно, каждый из нас… Значит вот так…

Д. Берлин. Вы читаете, как будто бы заново все переживаете, я вижу…

Г. Тараторкин. Ну, а куда денешься…

Д. Берлин. …просто! Как будто бы Вы на сцене,  как будто бы это роль!

Г. Тараторкин. Ну, а как же иначе…Я просто… Вот, через несколько дней будет в 199-ый  раз премьера спектакля «Не будите мадам».

Д. Берлин. Да… Ой, какой успех! Какой успех!

Г. Тараторкин. В 199-ый раз. Там будет – и будет премьера! Мне очень дорого, когда кто-то из моих знакомых, хотя он идет не год и не два, вдруг оказывается, и потому что происходит и на сцене, а самое главное в чем и есть чудо театра – когда происходит что-то между сценой и залом, а это «между» оно внутри тех, кто на сцене. Внутри души тех, кто на сцене, и внутри души тех, кто в зале. Потому что , в конечном счете, каким бы не шел человек путем в театр:  кто-то на встречу с любимым артистом – замечательный путь, кто-то навстречу со спектаклем, про который слышал, нормальный, хороший путь, очень много дорог! Кто еще, по чему-то … Но ведь если в театре происходит на сцене то, что … на что откликается вся твоя природа, твое сознание, твои чувства, твои эмоции, то вдруг, оказывается, что какой бы дорогой ты ни шел в театр, и навстречу с кем бы ты ни шел, ты пришел на самую ответственную и трудную встречу. Ты пришел на встречу с самим собой.

Д. Берлин. Вы получили приглашение от театра Моссовета в 1947-ом, да?

Г. Тараторкин. Нет, в смысле, в семьдесят…

Д. Берлин. Ой, я прошу прощенья!

Г. Тараторкин. В 1947-ом театр Моссовета еще мало что про меня знал…Нет, это был 1975-ый…

Д. Берлин. Значит, Вы пришли в театр Моссовета в 1975-ом году, да?

Г. Тараторкин. В 1974-ом. Вот в этом году, значит получается, что это – тридцать пять лет…

Д. Берлин. О! Да, тридцать пять лет в этом году. И на сцене этого театра Вы видели, ну, великих! Просто великих!

Г. Тараторкин. Да, да, мало того, мне судьба подарила просто фантастические отношения с Фаиной Георгиевной Раневской.

Д. Берлин. Вы общались с ней, вот, лично?

Г. Тараторкин. Да, ну, то есть, не я, - она подарила мне общение. Я бы разве посмел, кроме естественной робости ничего не испытываешь… Ах, ну она, ох, какая удивительная… Какая удивительная!

Д. Берлин. Ну, вот Ваша Раневская - какая? Потому  что у каждого…

Г. Тараторкин. Удивительная, непредсказуемая, бесконечно трогательная, искренняя,… Да, конечно, острый язык, поскольку, острый ум, Да, конечно, масса всяких легенд и всего на  свете, но при этом просто она дарила поразительные… Она мне такой сделал подарок, когда вышел спектакль «Версия» о судьбе Александра Александровича Блока. Ну, и Фаина Георгиевна позвонила и говорит: «Мальчик мой, зайдите ко мне» Я зашел, и она говорит: «Я вот слышу, я так рада, и т.д. Ну, наверное, врядли я смогу посмотреть, все таки, три часа – это довольно сложно. НО я очень рада, я хочу Вам сделать подарок». И она мне подарила подлинную фотографию Александра Александровича, которая ей досталась от Анны Андреевны. А уж что она написала, это я даже и сказать не могу! Понимаете, как она замечательно говорит, она мне говорит: «Юрочка, я бы так хотела с Вами что-нибудь сыграть!» Я говорю: «Ну, Фаина Георгиевна…» Ну что я могу на это сказать!  Она говорит: «Что бы мы могли с Вами сыграть? Ну, не бабушку же мне Вашу играть! Это так скучно! Хотя, Вы знаете, если взять какую-нибудь западную пьесу, у них там черт знает что происходит!»

Д. Берлин. Потрясающе!

Г. Тараторкин. Потрясающе. А  Сафьяныч? Ой, какое чудо! Ой, какое чудо!

Д. Берлин. Да, а дальше – тишина. Боже мой, какой спектакль!…

Г. Тараторкин. Ну, что Вы! Когда заплаканный весь зал…

Д. Берлин. Весь зал…Я помню, и никто не встает…

Г. Тараторкин. А история ведь не какая-то…

Д. Берлин. А история, Вы знаете, очень современная…

Г. Тараторкин. Ну, конечно…

Д. Берлин. Очень современная, страшная история…

Г. Тараторкин. Жутко живая, и вызывающая мощный  ассоциативный очень сокровенный личный ряд! Вот мы сейчас с дочкой – такое чудо у меня …

Д. Берлин. Ваша дочка  - актриса?

Г. Тараторкин. Да, да… Она у меня замечательная актриса! Это я говорю с полным основанием, поскольку, только что мы с ней выпустили спектакль вдвоем. Это невероятная история, я сейчас имею в виду даже не драматургию, которая вообще привлекательна, а просто сам факт. Потому что я думал, ну, я начал репетировать с дочкой, а я играю спектакль с актрисой, которая такие неожиданные вещи рождает, и абсолютно у меня мига не хватает, ни времени, ни сил, ну хотя бы на миг, чтобы проскочило, что это моя дочь. Это потрясающий, интересный персонаж.

Д. Берлин. Вы на сцене абсолютно об этом забываете?

Г. Тараторкин. Напрочь! Напрочь, потому что драматургия так построена, этот спектакль называется «Американские горки». Такая очень симпатичная французская пьеса…

Д. Берлин. Где это?

Г. Тараторкин. Ну, это не в театре, это…

Д. Берлин. … это антреприза…

Г. Тараторкин. … это в свободном полете, да.

Д. Берлин. Ну где это можно посмотреть?

Г. Тараторкин. Ну, я надеюсь, мы играли это разочек на Малой Бронной, это совеем недавно возникло, и вот сейчас – я надеюсь, все именно так и произойдет, хотя там, я надеюсь, что наши декорации там поместятся, а театр Моссовета предоставляет нам, за что я ему бесконечно благодарен, - возможность сыграть это под крышей этой замечательной сцены…

Д. Берлин. … да, да, замечательной сцены.

Г. Тараторкин. Вот, и мы должны это сыграть 20-го июня, там, под крышей. И, конечно, ну как, я и не предполагал, что у меня с дочкой, которая, вот, неожиданно для нас, с Катей, с моей женой – тоже, замечательной актрисой. (А уж какая Катя писатель – это  вообще отдельный разговор)! Вообще, удивительная штука…

Д. Берлин. Как Вы так все нашли друг друга?

Г. Тараторкин. Ну, как, ну судьба… Судьба.

Д. Берлин. Наверное, и ни кто другой и не нужен был?

Г. Тараторкин. Ну… ну…это уже…

Д. Берлин. Вот так оно все… Думаете, это все сверху, да?

Г. Тараторкин. Ну, конечно, знаете, как в «Не будите мадам», когда там случается то, что случается, и вообще персонаж замечательный «Не будите мадам». Как он замечательно говорит, когда ему непросто живется, ему говорят: «Что  с Вами, что с Вами?». И он говорит: «Мои собственные истории всегда кончаются тем, что я играю чужие… Я устал» Ну, что значит – устал? Да, конечно, устал, но усталость пройдет, знаете как  Александр Александрович говорил потрясающе про театр (Блок): «Театр – нежное чудовище. Оно забирает всего человека, если он признан. Грубо выкидывает, если он не признан. В своих нежных лапах и баюкает, и треплет. И надо иметь воистину призвание, воистину любовь к театру, чтобы не устать от его нежной грубости… » Гениально!

Д. Берлин. Это действительно гениально! Георгий Георгиевич, Вы  знаете,  если Вы не возражаете, давайте вернемся к Раскольникову? Не кажется ли Вам…

Г. Тараторкин. А к нему не надо возвращаться, он просто живет и все…

Д. Берлин. Вот, я как раз к этому и хочу сказать – не кажется ли Вам, - собственно, Вам кажется,  Вы уже ответили на мой вопрос, что сегодня это явление очень актуальное.  А может быть, Раскольников живет, даже боюсь я это предположить -  немножко в каждом из нас…

Г. Тараторкин. Вы знаете, ну, что значит актуальная ? Ведь если,  в конечном счете, нынешние параметры дозволенности – они мало что имеют общего с судьбами, скажем, Родиона Романовича и Ивана Федоровича Карамазова. Потому что эти люди решались на такие отношения с окружающим миром, и в них до такой степени было заложено… Изначально, такая степень и сострадания, и страдания. Ведь, Иван Федорович с одной стороны, душа тоскует по гармонии, а с другой стороны, безумно манит хаос. А Родион Романович – нежный сын, душой болеющий за сестру, а, разве это не справедливо, в природе, в сознании, во всей природе молодого человека, желание состояться!

Д. Берлин. Конечно!  Но, каким путем!

Г. Тараторкин. Но в этом мире состояться невозможно! Ну, невозможно в этом мире состояться  Или я должен изменить себе, понимаете, для того, чтобы… Ну, вот это как раз очень знакомая нынче ситуация. Тем более, когда, столь стремительно, не предсказуемо…

Д. Берлин. … ой, извините, пожалуйста…

Г. Тараторкин. Когда так меняется непредсказуемо контекст… Филипп – мой сын – очень умный…

Д. Берлин. Да?

Г. Тараторкин. Ну, он, 24 что ль ему было, он уже был кандидатом наук…

Д. Берлин. То есть, он не артист…

Г. Тараторкин. Нет, ну он – умный!

Д. Берлин. Нет, ну не надо так! Нет, нет, нет! Глупый артист – Вы знаете, его видно!

Г. Тараторкин. Это расхожая легенда, что артист – дурак.

Д. Берлин. Нет, нет…

Г. Тараторкин. А ведь если артист дурак, его ведь видно!

Д. Берлин. Очень видно, я про то и говорю.

Г. Тараторкин. А какое счастье, когда умный! И когда, ну, как бы сказать, когда имеет какие подлинные и серьезные в том числе, какие-то человеческие намерения. В той персонажной судьбе, с которой он сегодня встретился. Так вот Филипп …

Д. Берлин. А в  какой он области?

Г. Тараторкин. Он – историк.

Д. Берлин. В наше время! Вообще.

Г. Тараторкин. Ну вот сейчас у него докторская,  просто  была перерыв, поскольку, родились два совершенно потрясающих парня…

Д. Берлин. Близнецы?

Г. Тараторкин. Нет, нет…

Д. Берлин. А, друг за дружкой…

Г. Тараторкин. Ну, одному семь, сейчас уже восемь исполнилось, а второму в августе будет шесть. Замечательные! Так вот Филипп, у него есть во всей исторической науке,  любимчик, Василий Иосифович Ключевский, и  он мне как-то сказал: «Пап…» … и я не могу, все время обращаюсь к тому, что сказал Ключевский: «Закономерности исторических событий обратно пропорциональны духовности».

Д. Берлин. Гениально! Гениально  просто.

Г. Тараторкин. Есть над чем подумать, да? Понимаете?

Д. Берлин. Да, особенно сегодня.

Г. Тараторкин. Что за закономерности, и как же… какие же нужно отыскать силы для того, чтобы сохраниться, сохранить. А ведь самое главное условие сохранения – это развитие. Так же, как скажем, для театра, самое органичное и самое естественное, а может быть, единственно естественное, состояние – это строительство театра.

Д. Берлин. Это понятие объемное!

Г. Тараторкин. Конечно, конечно, нет, ну сейчас здания-то …

Д. Берлин. Это самое простое, конечно…

Г. Тараторкин. А вот, поэтому и так для меня дорог и не памятью, а наличием, жизнью, продолжающейся жизнью во мне ленинградский ТЮЗ. Просто, он живет и все. А какой-то момент спасает. Потому что, это замечательно, когда есть чем спасаться, а потом действительно, это да…

Д. Берлин. Такой круг. Ваш круг.

Г. Тараторкин. Ну, конечно, конечно, а потом, это было не вчера и даже не позавчера, но подлинное-то прошлое – это то, которое настоящим не перестает быть! Вот и все. А настоящее, которое по времени являет из себя настоящее, но его настоящесть этим и заканчивается, оно, наверное, не самое обогащающая и душу, и сознание материя. Мне так кажется.

Д. Берлин. А скажите, пожалуйста, вот Раскольников, я опять к Раскольникову, мне просто это очень интересно. В театре и кино, это разные у Вас Раскольниковы?

Г. Тараторкин. Абсолютно! Ну, то есть, ну что я так категорически сказал абсолютно…

Д. Берлин. Ну это все равно  - он. Это трагедия и так далее..

Г. Тараторкин. Ну, не абсолютно, это все рано, извините я…

Д. Берлин. Ну вот, краски…

Г. Тараторкин. А вот понимаете, какая штука, ну, чтоб было понятно, был такой момент. Съемки закончились, прошло четыре года, возникло  предложение театра Моссовета. Значит, я… Ну, я очень с большим волнением к этому относился, ну, что перво-наперво? Я отрыл книжку. Прошло четыре года.  Два года я жил судьбой, ну, насколько мне хватало тогдашнего сознания, тогдашнего чувственного эмоционального ряда. Раскольникову навсегда 23, а мне было тогда 23. Когда мы встретились.

Д. Берлин. То есть, психологически можно было, извините, и сорваться…

Г. Тараторкин. Не, природа умнее нас – чем глубже погружаешься, тем с большей радостью она тебе возвращает! И я – книжку. И вот, поверьте, я читаю, я два года, достаточно ну, во всяком случае, достаточно пытался подлинно пожить в этом мире этого человека. Я читаю неведомую мне книгу Потому что, ну, дело же не в сюжете событийном, а в сюжете взаимоотношений этой природы с моей, оказывается, изменившейся природой!  И изменившимся сознанием…

Д. Берлин. У Вас и отношение к нему тоже меняется?

Г. Тараторкин. Нет, я его навсегда люблю.

Д. Берлин. Вы его любите!  Вот какой он есть – Вы его любите! Это трагический…

Г. Тараторкин. Ну, конечно, а как я могу… А как же могу не любить человека, ну, а   как  же, убил, но способного, решившегося на такие отношения с окружающим его миром и способным на такую степень подлинного страдания. Понимаете, и подлинного сострадания! Другое дело, что он боится себе в  этом признаться! Понимаете, ведь, когда  он говорит,  как признание, как нашкодивший мальчишка: «Соня, я ведь когда к старухе ходил, я попробовать ходил, так и знай.. И убили, убили. Да ведь как убил-то? Разве так убивают, я тебе расскажу, когда-нибудь, как я шел. Разве я старушонку убил? Я себя, а не старушонку убил! Тут, таки разом и ухлопал себя навеки». И после этого, он все, прерывается, говорит: «Все, все, довольно, довольно!»

Д. Берлин. Но все-таки, он произнес эти слова…

Г. Тараторкин. Конечно! А после этого «довольно» , он говорит: «Ну, что ж теперь делать-то? Говори…»  Да, нет… ну, и вот это вот ощущение – я читал … прошло 4 года. Да, изменился, может быть, не так стремительно в то время, как сейчас меняется, контекст. Но все равно изменилось. И я изменился, и неизвестно, в какую сторону. Больше обретений или потерь -  но другой! Но самое. Вот мы говорим  «классика», «классика» - вот оно доказательство. В изменившемся, изменяющемся мире меняются судьбы эти. Да, опять же  повторяю, извините, что да, порядок событий тот же, но… прохождение через этот порядок событий совсем  иное. Удивительное! Удивительное.

(продолжение беседы)