ВИДЕО: МАСТЕРА. Дмитрий ХВОРОСТОВСКИЙ

Проект "МАСТЕРА"

Дмитрий Александрович Хворостовский,

Ведущая - Диана Берлин

(август 2009)



Д. Берлин. Дорогие друзья, уважаемые слушатели, здравствуйте! Я рада приветствовать Вас на волнах радиокомпании «Голос России». Это программа «Мастера» У микрофона Диана Берлин. И сегодня у нас действительно Мастер. Мастер высокого класса. Народный артист России, лауреат Государственной премии, звезда мировой оперной сцены Дмитрий Хворостовский, здравствуйте!

Д. Хворостовский. Здравствуйте!

Д. Берлин. Во-первых, спасибо Вам огромное за то, что в своем теснейшем графике Вы нашли время для того, чтобы дать интервью нашей программе.

Д. Хворостовский. С большим удовольствием нашел.

Д. Берлин. Спасибо! Обычно, в этой программе мы говорим о том человеке, который пришел в эту студию. О Мастере. Сегодня – это Вы. И вопрос первый. Это будут вопросы, которые от меня и от наших слушателей. Мы анонсировали Ваш приход, конечно же, и поэтому получили вопросы по Интернету. Скажите, пожалуйста, кому мы обязаны, мы, слушатели, которые действительно Вас любят и почитают, и ходят на Ваши концерты, где бы они ни были, в разных точках мира, кому мы обязаны постановкой такого голоса? Блистательного голоса. Или – это от природы?

Д. Хворостовский. Ну, прежде всего, конечно, папе с мамой. Во-вторых, конечно, папе с мамой, и в- третьих, тоже папе с мамой. Потому что, если бы не мои родители, во-первых, я бы не родился, во-вторых, если бы не мои родители, обладавшие определенными талантами, музыкальными талантами, я бы не получил эти таланты в наследство. Если бы не мои родители, настоявшие на том, чтобы я занимался музыкой всю свою жизнь при всем моем сопротивлении, упорстве, упорном сопротивлении. Тем не менее, заставив меня заниматься музыкой с самого начала, с 7,где-то с 6-ти лет я уже занимался музыкой, ходил в музыкальную школу, занимался на фортепиано, и так далее, и так далее. И в-четвертых, если бы не мои родители – эта любовь, совершенно бесконечная, бескорыстная любовь к музыке не передалась бы мне, я бы не стал, что я есть на данный момент. Все остальное, конечно, я могу продолжать этот список, уже отойдя от моих родителей, и прежде всего, конечно, я хочу сказать, конечно, и о своей учительнице, которая воспитала меня как исполнителя, прежде всего. Екатерина Константинова Иоффе, профессор Красноярского института искусств, тогдашнего, теперь, мне кажется, он называется Академия. Человек, приучивший меня ничего не делать на сцене абы как, не пропуская через… то, что ты поешь, то, что ты делаешь через свое сердце, через свой ум. Это человек, научивший меня до рефлекторного уровня поступать так, а не иначе. Я бесконечно ей благодарен. Вся моя жизнь - это абсолютно идеальное стечение счастливых обстоятельств. Где, встречавшиеся мне люди помогали мне. Всегда «помогали» мне во всем, на профессиональном моем пути, по-человечески. Даже те люди, которые помогали мне со знаком минус, я им благодарен тоже, потому что это воспитывало меня, как нельзя лучше. Вот так вот.

Д. Берлин. Ну, вообще, прекрасный ответ. Спасибо Вам, большое! Скажите, а есть ли тот великий, кого Вы лично можете назвать Мастером?

Д. Хворостовский. Шаляпин.

Д. Берлин. Шаляпин.

Д. Хворостовский. Конечно. Для меня Шаляпин являет собой абсолютно и абсолютно непререкаемый кладезь мастерства, наличие таланта, гения, мастерства, упорства, природной возможности учиться и набираться того же мастерства. Это удивительная, совершенно непревзойденная глыба. Скала, которая на протяжении тоже всей своей жизни училась и набиралась всего.

Д. Берлин. Вот интересно, сколько Вам было лет, когда Вы услышали Шаляпина?

Д. Хворостовский. Ну, я с детства слушал Шаляпина. Я, когда начал понимать и помнить себя, с той поры я слушал музыку, потому что музыка постоянно звучала в нашей семье. Мой отец, прекрасный пианист, и занимался пением тоже, когда я был практически новорожденным, он начал заниматься пением, ну как, профессионально. И на протяжении всей своей жизни я слушал моего отца поющего и играющего на рояле. Слушая свою мать поющую. Свою бабушку поющую, рассказывающую многочисленные сказки, истории, легенды, поющую песни русские. Это все в совокупности мне помогало. И прежде всего, конечно, Шаляпина я слушал. Нежданову, Шаляпина, Собинова – вот этих вот трех русских певцов, которые я боготворил и боготворю до сих пор. И уже потом с Шаляпина я перешагнул на итальянских певцов, на Марию Каллас, на Джузеппе Ди Стефано, на Тито Гобби, Титта Руффо и т.д. Этторе Бастианини – мой любимый баритон, оставшийся, ну, как первая, знаете, любовь. При всех моих теперешних пониманиях о том, что, несмотря на этот удивительный по красоте голос, есть некоторые, может быть, там дефекты, в его исполнительском мастерстве, но это ничуть не умаляет достоинства удивительного совершенно, уникальнейшего голоса. По красоте. Я его обожал и обожаю - Этторе Бастианини. Паваротти, непревзойденный совершенно по красоте, по удивительному дару, по обаянию, божественному обаянию певца. Пласидо Доминго, многих, многих. Ирина Архипова. Ирина Архипова, как же я мог не назвать ее в первых числах! Конечно, Архипова удивительная певица, мастер, настоящий мастер! Который еще в моей судьбе грандиозную роль сыграла!

Д. Берлин. Да? Какую?

Д. Хворостовский. Если бы ни Ирина Архипова, я бы… Во-первых, Архипова была председателем жюри конкурса Глинки. Где я победил. И она, насколько я понимаю, она отметила меня и помогла мне получить первую премию! Потому что у каждого, в принципе, у каждого из конкурсантов сидел кто-то в жюри. У меня никого не сидело. В общем, Архипова была очень благосклонна ко мне и поэтому мальчик из Сибири смог победить на конкурсе Глинки. Это, в общем, вещь достаточно редкая. Затем Архипова на протяжении всей оставшейся моей жизни мне помогала  и направляла меня всегда. И это ее идея, ее воля, прежде всего, что я попал на конкурс ВВС, в Кардиффе, где я победил - был телевизионный конкурс. И благодаря которому я на следующий день проснулся знаменитым. Относительно, конечно. Архипова. Архипова, конечно, и прежде всего, она.

Д. Берлин. Все-таки, очень интересно Вы рассказываете, и поразительно для нашего времени, и для всех людей, и для всех нас, что Вы помните каждого из этих людей. И благодарны им.

Д. Хворостовский. Ну а как же? Конечно!

Д. Берлин. Это, наверное, тоже мама - папа?

Д. Хворостовский. Благодарность? Нет, Вы знаете, благодарность – это уже приобретенное качество. Вообще, все мы в детском, юношеском возрасте мы неблагодарно поступаем, мы неблагодарны. Жизнь нас этому учит и чем больше шишек мы получаем, тем большему мы учимся. В частности, благодарности.

Д. Берлин. Вы с годами мягче?

Д. Хворостовский. Да, пожалуй. Да, я был достаточно жесткий в юности.

Д. Берлин. А вот, скажите, пожалуйста, конечно, у Вас уже было огромное уже количество пересечений, с великими музыкантами, вот интересно Ваше отношение со Свиридовым. Даже посвящение Вам «Петербурга» на стихи Блока. Вот как? Люди разных абсолютно поколений?

Д. Хворостовский. Вот соединились мы. Ему было, видимо, интересно, со мной, мне – с ним. Что, в принципе, я, пожалуй, был единственным, которого он по настоящему не поправлял и не давил. Потому что всех своих исполнителей он задавливал просто. А я, я, опять же этого миновал… Как-то он был очень добр, и очень мягок со мной. И очень снисходительно относился к тому, как я его музыку исполняю. Он был … он прощал мне все.

Д. Берлин. Ну что? Что можно было Вам прощать?

Д. Хворостовский. Ну, отсебятину, прежде всего, потому что он …

Д. Берлин. Вы позволяли, да?

Д. Хворостовский. Ну, это моя интерпретация – это моя интерпретация. А Свиридов - ведь он сам пел свои произведения. И настолько сильно! У меня сохранились записи. Еще магнитофонные записи его исполнения. Миша Аркадьев записывал. Это сам он, вообще, Аркадьев с ним чаще, конечно, общался, он был с ним дружен в начале, и потом он уже познакомил меня с Георгием Васильевичем. И я просто знал уже последствия, я знал, и, читая, и разговаривая с исполнителями его музыки, насколько силен, насколько сильно он давлен над исполнителями. Даже самыми большими: Архиповой, Ведерников, Нестеренко. Он их просто давил. Вот со мной… как он… ему все нравилось.

Д. Берлин. Какая-то высшая степень доверия была. Получается.

Д. Хворостовский. Ему все нравилось, тем более, что мы, конечно, шалили. Мы предпочли не работать с ним, а работать сами. А потом, в общем, пригласили его на первое исполнение «Отчалившей Руси». Это на Пречистенке зал такой есть. В каком же это году было? В 94-ом году он пришел, и мы уже так ему, постфактум предоставили то, что вот как мы трактуем его «Отчалившую Русь». И он был очень мягок, он не критиковал, совершенно. Я помню, записав эту «Отчалившую Русь» c «Philips», мы пригласили, я пригласил его в Лондон, на первое исполнение «Петербурга» - цикла, который дорабатывался, и в конце концов, первое исполнение «Петербурга» было в Лондоне, дважды в зале «Wittner-hall». Он приехал и мы ему показывали уже пластинку. То есть, диск, записанный «Отчалившей Руси». И, я помню, Свиридов сел, и с первых же звуков музыки он окунулся в глубочайший, глубочайший сон. Сон! Он заснул! Палочка упала, причем с таким грохотом, что вообще его не разбудило, музыка звучала очень громко, я включил всю свою систему на полную громкость, он не то, что задремал, он заснул. Глубоко, глубоко заснул.

Д. Берлин. Ну, может быть, это такой был сон успокоения?

Д. Хворостовский. Так слушайте дальше. Вот, и он же, он проспал от начала до конца, с последними звуками он резко пробудился, и подурневшими глазами совершенно, со сна, на нас поглядел, и потом начал разбирать весь этот цикл с первой до последней ноты.

Д. Берлин. Фантастика!

Д. Хворостовский. Он что, значит, не спал? Или он как-то во сне? Я ничего понять не могу! Вот. И тут нам досталось! И было за что! Потому что я считаю, что диск записан очень, конечно, субъективно, рвано, нервно, с большими очень перегибами во вкусе, очень проблематично. Вот, поэтому, к сожалению, этот вот диск я не слушал уже больше 10 лет.

Д. Берлин. Ну и не хотите к этому возвращаться, да?

Д. Хворостовский. Я хочу, я хочу вот к свиридовской теме опять обратиться. Тем более, что это – наша тема. Она злободневна. Она злободневна. Но уж очень тяжело его петь! Очень тяжело его петь! Потому что просто так его петь нельзя, а проживать его – так тяжело! Жить не хочется!

Д. Берлин. Вот мне вот очень интересно, Вы получили такой музыкальный материал. Подарок. «Петербург». Стихи Блока. Одинаково важны и музыка и стихи?

Д. Хворостовский. Да.

Д. Берлин. Да? Вот как Вы работали? Вы читали стихи?

Д. Хворостовский. Знаете, я считал и считаю, что, все-таки, в данном случае, слова вторичны, музыка первична. Поэтому, я мучался, их достаточно было - мучений, исходя из музыки. И потом уже, конечно, слова, слова наполнялись, в этой музыке, наполнялись смыслом, и уже получали должную что ли дозу осмысления. Но никогда со мной не происходит то, что сначала слова, а потом – музыка.

Д. Берлин. Через музыку, Вы идете через музыку.

Д. Хворостовский. Через музыку, да.

Д. Берлин. Но Вы-то знаете, это как факт, это как комплимент, Вы поразительно артистичны, Вы на сцене оперных спектаклей, я не знаю, что первично – певец, музыкант или артист. Все как-то все, абсолютно слитно…

Д. Хворостовский. Комплекс. Вот мне Архипова говорила: «Поехали, - говорит, - в Кардифф, в ВВС, там им нужен комплексный мальчик. Комплексный певец. Вот я тебя беру, потому что ты комплексный певец».

Д. Берлин. Браво, Ирина Константиновна!

Д. Хворостовский. Да!

Д. Берлин. Тут только одно можно сказать! Вы знаете, у меня вот такой вопрос. О жанровом разнообразии. Вы поразительно разнообразны и одинаково успешны (тьфу-тьфу-тьфу), работаете в различных музыкальных жанрах, и Вами записано огромное количество альбомов, и на сцене Вы прекрасно представляете ту или иную музыку, это Ваше желание? Да? Ваше? Или, может быть, это продиктовано какими-то договорами?

Д. Хворостовский. Ну что Вы! Ну какие договора! Ну Вы что! Нет! Ну что Вы! Нет!

Д. Берлин. К Вам это не относится, я так и подумала!

Д. Хворостовский. Ну, конечно, можно меня поставить в какие-то обстоятельства, но если я не захочу этого сделать, никто, я не сделаю. Конечно, конечно, это прежде всего, мои собственные артистические интересы. Моя невозможность заниматься каким-либо там делом на протяжении длительного времени. Поэтому, я по знаку и весы. Я всегда перескакивая с одного на другое. Мне в одном амплуа скучно. Всегда хочется сделать что-то еще и еще. И еще, не настолько насколько в принципе это возможно. Я достаточно осторожен. При этой осторожности, я скачу, но, конечно, не сильно подскакиваю, выскакиваю. Но, тем не менее, жизнь - она большая. И через какие-то интересные работы чего-то добиваешься и становишься как бы на новую ступень, где тебе видно лучше. И у тебя простор и горизонт совершенно другой. И тогда у тебя появляется возможность видеть, соответственно, выбирать, а это очень, по-моему, большая очень привилегия.

Д. Берлин. Вы знаете, я вот хочу, чтобы Вы, может быть, вспомнили, а может, Вы и не забывали, концерт в Большом зале Консерватории, где были романсы Чайковского, Рахманинова. Вы работали с аккомпаниатором. Это был замечательный совершенно аккомпаниатор. Вот как вообще Вы относитесь к этому искусству? Ведь не каждый хороший пианист может стать хорошим аккомпаниатором? Наверное!

Д. Хворостовский. Вот, оказывается, не каждый. Бывают дуэты, которые существуют вопреки, как бы. То есть, когда сходятся лёд и пламень. Бывают такие вещи, в принципе, в таком вот амплуа. Мы состояли вместе достаточно долгое время. Больше 10 лет с Михаилом Аркадьевым, где в принципе, аккомпаниатор для было оскорбительное слово. Вообще, с самого начала. Когда ему говорили, что Вы – аккомпаниатор, он оскорблялся, говорил, я не аккомпаниатор, я пианист равнозначный. В общем так, что в любом случае, у нас было достаточно равнозначное музицирование. Или ,я бы сказал, знаете такая, ну, некая борьба на сцене. Борьба характеров, противопоставления одного другому, в результате это являло некий, ну, такой, двойственный, что ли, дуэт. С одной стороны, это было интересно наблюдать, как два таких «петушка» борются друг с другом.

Д. Берлин. И Вам это не мешало?

Д. Хворостовский. Нет. Потому что у меня, в принципе, ну, так называемого, сценического тестостерона, мне всегда хватало на целую роту. И занимаясь вот таким вот музицированием, я считал, что так и нужно. Т.е., нужно побеждать, нужно проходить через это, завоевывать, побеждать. А с другой стороны, конечно, может быть, от того, что меня было слишком… идейно мало. Ну вот через эту борьбу я приобрел что-то нечто. Я считаю, что все, что ни делалось, и ни делается в данной моей творческой судьбе, все делалось на благо, в результате. И этот дуэт, тоже меня, во многом, во многом, воспитал и я благодарен Мише Аркадьеву очень, очень во многом. Вот. И с другой стороны, конечно, я несколько перерос в последние годы наш дуэт, поэтому, встретив сейчас Ивари Илья - пианист, с которым я работаю, последние несколько лет, 5-6 лет, я необычайно счастлив. Нашему дуэту, его тактичности, его умению аккомпанировать.

Д. Берлин. То есть, здесь нет борьбы?

Д. Хворостовский. Нет, здесь, скорей всего, поддержка, помощь тактичная, наставление, что ли, какое-то, то есть, какими-то двуми-тремя манками совершенно человек может поставить мою концепцию под сомнения. Или ее может, ну, как бы это так, отменить. Но опять же, по моему собственному согласию. Я в этом убеждаюсь, прежде всего, сам в работе. А то, что происходит на сцене – это, прежде всего, поддержка, прежде всего, забота, конечно. И по-настоящему аккомпанирование. По настоящему аккомпанирование. Только с Ивари я понял насколько интересен, велик труд аккомпаниатора, пианиста.

Д. Берлин. Спасибо. Скажите, пожалуйста, может быть, я не права, Вы меня поправите, обычно – аплодисменты, крики, достаются тенорам. Их очень любят, и, в общем, так это было и в мире, и у нас. Вспомните Лемешева, Козловского, короче, это любимчики. Это любимчики…

Д. Хворостовский. А можно Вас поправить?

Д. Берлин. Так…

Д. Хворостовский. Хорошо, но как насчет небезызвестного Муслима Магомаева?

Д. Берлин. Ну я имею в виду тех, кто серьезно работали на оперной сцене.

Д. Хворостовский. Хорошо! Элвис Пресли.

Д. Берлин. Ну, это все, это, конечно, это великие артисты!

Д. Хворостовский. Фрэнк Синатра. Это все баритоны.

Д. Берлин. Конечно, конечно, но, я имею в виду оперных! Оперных артистов!

Д. Хворостовский. А, оперных!

Д. Берлин. Я просто еще не закончила, и, как правило, они не главные герои даже в опере! Но! Это известно, что выходите Вы и останавливается действие… Да, да, да, да, да, я знаю такие случаи, когда зал вставал, аплодисменты, долго, и совсем даже не главному герою, не тенору, а Вам. Вот все-таки, вообще, роль баритона в опере, вот как на Ваш взгляд?

Д. Хворостовский. Ну, опера – понятие, знаете, понятие очень комплексное. Это, знаете, в любой, любая роль в опере – это, прежде всего, ансамбль. А будь то ты баритон, или тенор, дирижер, режиссер, но, если Вы не работаете все вместе, командой что ли, то результат – не будет никогда найден. Будь хоть ты там целый Карузо или Поэтому, я считаю, что лучше, синтетичнее жанра, чем опера, на данный момент нет. В нашем культурном обиходе ничего не существует. В опере присутствует все. А волей классической оперных композиторов – да, все первые роли написаны для сопрано и тенора. Практически все, за некоторым исключением. Ну и что? В принципе, у баритона масса интереснейших актерских, актерски интереснейших ролей, в которых баритон расцветает, и человек, поющий баритоном получает грандиозное удовольствие. От пения в опере. Мне грех жаловаться, конечно, тем более, что тот недостаток внимания, который я могу встретить к себе в опере…

Д. Берлин. Вы встречаете недостаток внимания?

Д. Хворостовский. …в опере, исполняя роли, там обманутых мужей и отцов, я прекрасно восполняю в своей роли певца, поющего на сцене концерт или т.д. Ни с кем не деля свою сцену. Мне этого хватает, поэтому, в опере иногда я отдыхаю, честно говоря. С другой стороны, в опере я набираюсь и энергии, и определенного мастерства, в опере я расту, прежде всего, как актер, как исполнитель. И, благодаря именно опере, я стал, кем я стал и что, кем сейчас на данный момент я представляю себя- именно опере. Именно благодаря тоже оперным каким-то завоеваниям, и своим личным победам, мой сценический уровень растет, и продолжает расти. Потому что опера для меня еще определенного рода, лаборатория. Где я работаю, где экспериментирую, и где я предполагаю и возможность для роста. Это, прежде всего, опера. И, поэтому, я считаю себя , прежде всего, оперным певцом, конечно.

Д. Берлин. А вот скажите, пожалуйста, Вы никогда не задумывались, а что будет завтра с оперой… Этот вопрос связан…

Д. Хворостовский. Я понимаю вопрос…

Д. Берлин. В последнее время столько современных постановок оперных…

Д. Хворостовский. Да, ну что Вы! Опера, в принципе, она ведь замороженная, как бы. То есть, ничего лучшего не было написано с тех пор, как умерли Вреди, Пучини, Чайковский, Рахманинов. Даже Рахманинов- трудно его назвать оперным композитором, ну, хорошо, Рихард Штраус, допустим. Но практически все последнее было написано в начале 20 века. Ничего лучшего не пишется и вряд ли будет написано. В 21-ом веке. Если будет написано –что-то в каком –то другом некотором преломлении, что ли.

Д. Берлин. Так может, и не надо?

Д. Хворостовский. В жанре мюзикл или там еще что-то. А нужно ли? Не нужно, мне кажется, не нужно. Опера такая как есть, такая, как мы ее любим, 19-го, 20-го века,18-го века, она то, ради чего мы, в принципе, и живем. И как исполнители работаем. Я не хочу насиловать свой голос в современных оперных поставках, не постановках, а в современной оперной музыке, я считаю, что мой голос не для такой музыки. И, может быть, какие-то более инструментальные голоса способны воспроизвести, там, форсированную эмоционально и теситурно неудобный стиль письма оперного. Способен кто-то это сделать, но не я, во всяком случае. Я этим делом вряд ли когда-то буду заниматься. Хотя – никогда не говори никогда. Я наслаждаюсь, прежде всего, оперой стиля бельканто, я наслаждаюсь оперой Верди, и не мыслю себя без этой оперы. Да, постановки они, конечно, и концепции этих постановок – они меняются, они движутся вместе с нами, что-то появляется слишком выпуклое и скандальное, что-то появляется достаточно органично. Но без этих, без этих всплесков, без этих экспериментов нет продвижения вперед все равно. Так что, ну, люди экспериментируют просто по роду своей культуре представления. То, что как экспериментируют в Германии, допустим, они не будут экспериментировать в России и в Америке, потому что и уклады совершенно разные, и понятия, и чувства меры, и чувство юмора, и чувство прекрасного несколько разница у разных национальностей и народов. Вот, поэтому, эксперименты - они разноликие.  Что-то можно принимать для себя, чему-то можно научиться, что-то можно отмечать, люди ведь в оперу идут не только слушать, то, ради чего я, допустим, иду, слушать прекрасные голоса или музыку, они хотят быть удивлены. Они хотят быть потрясены.

Д. Берлин. Вам это удается.

Д. Хворостовский. Шокированы.

Д. Берлин. Я должна Вам сказать!

Д. Хворостовский. Да нет, я не о себе говорю!

Д. Берлин. А я вот просто должна, я не могу этого… И опять-таки это факт. Скажите, а Вам все равно кто за пультом?

Д. Хворостовский. Нет, конечно, не все равно, конечно. Мне очень важно, чтобы за пультом стоял такой дирижер, как Гергиев, допустим. Я считаю, что на данный момент трудно найти какого –либо дирижера, который мог бы принести в музыку столько, сколько приносит Гергиев. Даже мановением своего мизинца. К сожалению, это так вот! Как бы многие не относились к моим словам со скепсисом, но, к сожалению, к сожалению, это так. Многие и по своим амбициям, и по своей самооценке, по талантливости своей, на их взгляд, кажутся себе большим, но, к сожалению, то, что делает Гергиев своим мизинцем, не могут сделать они, отмахав за 4 часа за пультом, к сожалению, это так.

(продолжение беседы)

Проект "МАСТЕРА"