ВИДЕО: МАСТЕРА. Левон ОГАНЕЗОВ

Проект "МАСТЕРА"

Левон Саркисович Оганезов,

Ведущая - Диана Берлин.

(май 2009)

Д. Берлин. Дорогие друзья, здравствуйте, у микрофона Диана Берлин. Не удивляйтесь! Это программа «Мастера». И сам Мастер сегодня за инструментом. Вы слышите, звучит музыка, которая выходит из-под рук самого Левона Оганезова! Сегодня Левон Оганезов – заслуженный артист России, - гость программы «Мастера».Здравствуйте!

Л. Оганезов. Здравствуйте.

Д. Берлин. Ну, то, что Вы – Мастер – об этом знают все. От мала до велика,  весь Советский Союза, ближнее и дальнее зарубежье, это всем известно и всем понятно…

Л. Оганезов. Я стесняюсь!

Д. Берлин. Но вот больше всего мне нравится, как Вы к этому относитесь. Совершенно спокойно, правильно, ведь?

Л. Оганезов. У меня есть возможность взять какую-то запись . Мне говорят, слушай, у меня осталась там вот запись, где Вы играли в 74-ом, там, году… Вы знаете, Дианочка, не интересует меня!

Д. Берлин. Вот все уже – прошло?

Л. Оганезов. Все прошло… Как Шуберт писал, работал, и как только он это издал, он сразу забывал это. Он где-то услышал свою песню, и говорит: «Миленькая мелодия, кто  ее сочинил?» «Вы!» - Понимаете, забывал!

Д. Берлин. Ну, вот такой, Левон Оганезов. Я хочу Вам сказать, нас слушают в ближнем и дальнем зарубежье, конкретно, страны СНГ, Балтии, Европа, Америка.

Л. Оганезов. Отлично.

Д. Берлин. И, естественно, Интернет, которым может пользоваться и Москва, и все. Где – кто ни живет.  Я очень рада, что Вы к нам пришли и я знаю, что  Вам некогда, что Вас разрывают на части! Я все это знаю.

Л. Оганезов. Диночка, еще скажите, что мы с Вами знакомы тысячу лет.

Д. Берлин. Много, много лет назад. И это вообще совершенно уникальный человек. Вот во всех смыслах, Вы понимаете? Как музыкант. Как мужчина (должна Вам сказать по секрету). Как отец, как муж, как друг.

Л. Оганезов. Как дедушка теперь уже!

Д. Берлин. Как дедушка!  Вот же самое главное! Как дедушка! Вот такой наш гость. Но самое главное, что это настоящий мастер своего дела. Вы ведь играете во всех жанрах, да? Диско, джаз, там, танцевальная музыка, классика, все!

Л. Оганезов. Ну, подразумевает вообще слово «концертмейстер»  - оно подразумевает не узкие… Есть узкие специалисты.

Д. Берлин. Есть очень узкие…

Л. Оганезов. Я их тоже очень уважаю … Есть несколько таких человек, они занимаются музыкой Генделя. Вот занимаются, и они знают каждую ноту. От начала до конца, все, что написал Гендель. Но я всегда помню одно выражение у Козьмы Пруткова, как-то в молодости вычитал я: «Специалист подобен флюсу:   полнота его односторонняя».

Д. Берлин. Но здесь такого нет!

Л. Оганезов. С таким знанием можно удовлетворить сове тщеславие, в некотором смысле, что вот я в вопросе я знаю все. Но удовлетворить потребности свои быстрорастущей семьи, вот таким образом,  – это очень трудно .Это нужно иметь такого брата, как у Ван Гога, чтобы позволить себе такую роскошь заниматься одним чем-то. И этим быть увлеченным, не могу. Я родился и вырос в большой семье. И не хочется там быть нахлебником вэтой семье. Мне хочется, как раз приносить домой хлеб.  Скорее всего.

Д. Берлин. Понятно. За плечами – Консерватория.

Л. Оганезов. Консерватория, и даже два курса аспирантуры. Не удалось закончить, я  не очень хотел. Вот для чего нужна аспирантура? Для того, чтобы иметь возможность преподавать в ВУЗе, вот к чему я никогда не стремился…

Д. Берлин. К преподаванию…

Л. Оганезов. Да. Я начал работать, когда заканчивал училище. В 58-ом, это так - эпизод. С 59-го – постоянно. Это я еще не поступил в Консерваторию, в 60-ом я поступил в Консерваторию. Я уже работал.

Д. Берлин. Работал – в смысле – играл?

Л. Оганезов. Я работал концертмейстером. Помните, клуб Зуева?

Д. Берлин. Конечно, конечно.

Л. Оганезов. Клуб Зуева. Меня  туда взяли концертмейстером.

Д. Берлин. Сколько Вам было лет?

Л. Оганезов. Неполных 19.

Д. Берлин. Понятно.

Л. Оганезов. Потом меня заметили, уже с  60-го года я работал постоянно. У меня уже было в узких  кругах потребителей у меня было уже имя, что этот парень играет …

Д. Берлин. Играет всё…

Л. Оганезов. … все и сразу.

Д. Берлин. А в Консерватории это не помешало?

Л. Оганезов. Я поступил, я поступил на дневное отделение. Но в 61году открылось вечернее отделение. Так как я работал, у меня была справка о том, что я работаю в Москонцерте, я перевелся на вечернее отделение. Я ходил с дневниками на лекции, у нас не было отдельных уроков, просто дневное отделение давало официальное право работать.

Д. Берлин. Нет! Я не то имела в виду! Вот Вы играли. Вы играли по слуху, Вы играли вообще  все, что угодно. Вы пришли в Консерваторию, там классическое образование. Вот то, прежнее Вам не мешало? Не ругали ли Вас за это?

Л. Оганезов. Нет, здесь ничего не меняется. Ни звукоизвлечение, ни техника. Вот если скрипач – эстраду нужно играть другим звуком.

Д. Берлин. У них есть какие-то свои проблемы, а у пианистов – нет?

Л. Оганезов. У трубача – тоже совсем другой звук. Классический трубач должен играть прямым звуком,  хотя есть примеры, например, Уинтон Морсалес- он замечательный классический трубач же.  Его спросили: «Почему ты хочешь классикой заниматься?» Он говорит: «Классические музыканты носят костюмы!» А джазовые ходят в джинсах.

Д. Берлин. Тоже довод!

Л. Оганезов. Раньше это было резкое разделение …но вообще к эстраде относились…

Д. Берлин. … пренебрежительно…

Л. Оганезов. И сейчас, кстати говоря, относятся, как Утесов в свое время сказал Фурцевой, на какой-то летучке. Значит, у них было совещание в министерстве культуры,  и он говорит: « К эстраде все относятся, как к женщине легкого поведения. Все хотят провести в ней время, но появиться в обществе с ней  - стесняются»

Д. Берлин. Но, Вы знаете, вот я не могу – вот Оганезов и эстрада -  это все равно, это нечто разное. Понимаете, потому что, когда Вы появляетесь  на экране, или на любой концертной площадке, это все равно музыка! Вы не играете под фонограмму.

Л. Оганезов. Я даже не могу, например, если я сам записал эту фонограмму – я не могу в нее попасть! Потому что я играю всегда по-разному. Другое дело, когда играешь… Вот я учил темпы, там, мне нужно было финал Третьего концерта  Бетховена, я заводил пластинку Гелельса… И в унисон с пластинкой играл. Или мне нужно было сыграть, как бы  с оркестром. Или форельный  квинтет Шуберта. Там я играл с музыкантами. 

Д. Берлин. Это давно было?

Л. Оганезов. Ну, вообще это у меня в руках, я могу сыграть.

Д. Берлин. Вы можете сыграть?

Л. Оганезов. Я выйду и сыграю. Это в пальцах. Я брал пластинку, где играл квартет Бородина. Рихтер и мой друг, сейчас он директор «Виртуозов» Гриша Ковалевский, вот эта пластинка у меня есть, я по ней репетировал. Белла Давидович, кстати говоря, мне ее запись больше нравится, потому что  она менее по-немецки играла. Больше по-русски.

Д. Берлин. Вообще гениальная. А вот скажите, пожалуйста, я –то слышала, но люди, наша слушательская аудитория, я вам сказала, живут в самых разных уголочках. Ну, вдруг, кто –то не слышал? Как ВЫ гениально делаете:  берете произведение и делаете из него музыку разных жанров.

Л. Оганезов. Ну, мы делали это в молодости, я не первый  это придумал. И  в самом раннем детстве и сейчас, я долго не могу быть серьезным. Что-то такое выкинуть, что сказать…

Д. Берлин. Ну, выкиньте, ну выкиньте!

Л. Оганезов. Я помню, в шестом классе ЦМШ я играл вот это вот…Сейчас, сделаю фортепиано… (играет) Ну, дальше легче, а начало терцовое. И его надо было учить, что бы вот так прозвучало. Учил, учил, учил, естественно , значит, й дурацкой энергии, и я придумал… (играет) Мама из кухни: «Что ты там  играешь»? «Бетховен» «Врёшь!»…Или…Это тоже школьная шутка:  как по-грузински сыграть «Танец Анитры» (играет) И дальше… (играет)

Д. Берлин. Блеск …

Л. Оганезов. Еще было придумано в школе, как если не хватает техники, ну вообще, нет, пальцы не бегают, не занимался, все. А надо сыграть увертюру к «Руслану». (играет) Вот маленький инструмент, понимаете?  Здесь не  хватает…

Д. Берлин. Да, конечно не хватает! Мне так жалко! Здесь должен был стоять рояль! Когда пришел Оганезов! Мне стыдно, уже все, не будем говорить! Л. Оганезов. Я показывал на таком маленьком инструменте, вот что делать, если надо сыграть Седьмой вальс Шопена? Здесь верхняя но та «до», а у Шопена в Седьмом вальсе «до-диез», которой здесь нет. Тогда придется, как играть? (играет) Нету этой ноты последней…

Д. Берлин. Вы знаете, я сейчас вспомнила одну из Ваших работ с Винокуром. Это невозможно просто  не вспомнить. И я думаю, что многие…

Л. Оганезов. Да, это был 79-ый год.

Д. Берлин. Ну, гениальная работа!

Л. Оганезов. Арканов тогда писал текст, а все началось с того, что мы придумали, ну как мы придумали, я сказал Ширвиндту Александру Анатольевичу…

Д. Берлин. Он ставил это, да?

Л. Оганезов. Он ставил. Я говорю, вот есть такая идея… У нас была… это был живой пример, такая Софа Шерман. Была такая концертмейстер, крепкая такая, но с годами она забывала ноты, она забывала очки дома,  и то, что она не могла прочитать с листа, она делала вид, что роняет ноты, и долго поднимала, а левой рукой сто-то она играла. И когда было трудно, и она напрягалась и всегда говорила: «Зачем Вы приносите ноты? Надо было мне позвонить, я бы приехала, все выучила!» -это во время игры. И я Шуре это показал. Он говорит: «О!» И он на этом построил.  Я такой брюзга-концертмейстер. Там же почти нет текста …

Д. Берлин. Это Вы все от себя говорите? Вот то, что говорите?

Л. Оганезов. Ну, конечно! Это все отсебятина!

Д. Берлин. В то время, когда несчастный Винокур …

Л. Оганезов. Шура выстроил всю сценографию. А уж там что в середине! Там импровизация, чистая импровизация.

Д. Берлин. Потрясающий номер! А Вы говорите – прошлое! А сейчас вот Вы выходите с этим номером, если Вы выходите – все равно будет тот же успех, правда же?

Л. Оганезов. Уже нет! Надо придумать другой принцип какой-то! Вы знаете, анекдот, рассказанный дважды…Значит, нужно уже рассказать другой анекдот.

Д. Берлин. Ну, это же как спектакль! Это маленький спектакль! Правда?

Л. Оганезов. Этот номер когда показывают, его теперь, даже Петросян, который ведет вот эту… Он большой теоретик юмора, он считает, что это классика.

Д. Берлин. Ну, в общем, «веселиться и ликует весь народ»,да.

Л. Оганезов. Вообще, у меня с театром Сатиры много было такого теплого было связано. Шура, потом Андрюша – именно на этом спектакле – Андрюша Миронов…

Д. Берлин. О Миронове я вообще хочу, что бы Вы рассказали. Вы же с ним работали!

Л. Оганезов. Я пять лет с ним работал.

Д. Берлин. Вот я про то и говорю!

Л. Оганезов. Андрюша, после того, как Ширвиндт сделал этот спектакль,  в Театре Эстрады мы показали его, и Андрюша был на премьере. И он мне говорит: «Слушай, если у тебя будет возможность, у меня нет пианиста,  Борис Яковлевич  Мандрус -  не всегда может, подумай!» И мы поработали с Вовой  где-то года три-четыре,  пять что ли, и я позвонил Андрюше и говорю: «Андрей, ты до сих пор не нашел себе аккомпаниатора?» Он говорит: «Нет, но я боюсь, что ты не справишься, потому что я люблю репетировать!» Я говорю: «Я тоже люблю репетировать!» И мы сделали. У Андрюши была одна слабость, даже не слабость, это скорее его  сила… Но я до этого работал  с Марком Наумовичем Бернесом, я ему аккомпанировал, я знаю эту слабость. Когда он начинает петь, он не слышит вокруг себя, т.е., некоторые делают вот так вот, закрывают одно ухо. Когда он начинает петь, у него так было устроено его… физиология у него такая. Он не слышит, что творится, значит…

Д. Берлин. И у Марка Наумовича так  было?

Л. Оганезов. Да. И надо было всегда играть мелодию. Тогда она его организовывала. Не потому, что не было слуха… А потому что без аккомпанемента Андрюша мог спеть сложнейшую джазовую тему. … он хорошо говорил по-английски, при чем, с американским каким-то там…Такая есть очень сложная песня у Эленктона в 39 году написанная … (играет)  То есть, по сольфеджио – очень трудная!

Д. Берлин. И он пел?

Л. Оганезов. Вот такую песню он мне спел. Я ее услышал когда – говорю, я ее не знаю. А он говорит: «Я тебе сейчас спою!» И спел! Идеально чисто, со всеми нюансами, на хорошем языке. Но когда он начинал петь под аккомпанемент, ему надо было обязательно играть мелодию. Никто не сказал… Я догадался. Не все это  умеют. Но! Те, кто учились, хотя бы в училище, самоучка это сделать не может. Он играет либо мелодию, либо аккомпанемент. То есть, надо владеть одинаково всеми пальцами, вот до сих пор помню… (играет)  Ну и та к далее… Вот здесь я делал… (играет)  И когда он был уверен, что у него сзади все в порядке, он расслаблялся и позволял себе, значит, потому что с оркестром, уж Крол, там я не знаю, с кем угодно, на записи Андрюша не зажимался.

Д. Берлин. На записи я  его видела, да.

Л. Оганезов. А на концерте…

Д. Берлин. Он нервничал?

Л. Оганезов. Андрюша пел и посадил меня за рояль. И я ему играл мелодию, вот ему  было так спокойнее. И когда он чувствовал, что он спокоен, он начинал вправо – влево уходить, импровизировать…

Д. Берлин. Танцевал прекрасно…

Л. Оганезов. … там «Жоржетта»… не помню, как еи слова и последнее у  него, говорит: «Мариетта», значит, он зажимал пальцы и говорил : «М-м-м…» А я держу … «Как же, Господи…Ты не помнишь, как ее звали?» - он меня спрашивает! «Да, нет!» Кто-то не выдержал из зала, говорит: «Мариетта!» «Правильно! Вы тоже с ней знакомы? Мариетта!» Долго тянул паузу такую!

Д. Берлин. Великолепный артист, конечно!

Л. Оганезов. О, я помню в Театре Сатиры. Он же поставил спектакль – Андрюшечка. Спектакль назывался «Прощай, конферансье!»

Д. Берлин. А Вы там играли ?

Л. Оганезов. А я играл, да, в этом спектакле.

Д. Берлин. Вот! Я помню! Вы играли!

Л. Оганезов. Гриша Горин написал там роль концертмейстера. Там об эстрадной группе, которая поехала и вся погибла на фронте. И – роль концертмейстера, ну,  говорит: «Сам Бог тебе велел выйти на сцену!» И я вышел на сцену, Папанов говорит: «Чтоб такую роль получить, надо восемь лет в театре проработать!» Было там 14 слов, которые я … Я увлекся так, что … ходил на репетиции, на аккордеоне там нужно было что-то играть, я на все был готов… Я понял тогда, именно тогда, когда мы репетировали, в маленькой комнате и никаких концертов не было,  мы только репетировали! И я понял, когда Булгаков попросился рабочим сцены во МХАТ, я понял, что такое театр. Это – наркотик! Это наркотик совершенный! Играешь ты там, или просто выходишь, или просто ты массовка, или ты сидишь за кулисами, ждешь когда… Это наркотик! Как только ты туда попал, тебя уже тянет какая-то непонятная… Мы поехали на гастроли, и у нас отменился концерт, Папанов, Мария Владимировна Миронова, Андрюша. Умер Брежнев. Отменился концерт. На следующее утро – репетиция в театре. И я пришел. И там, значит, такая комната называется «Студия Лепко». Все смотрят похороны… Плучек сказал: «Так, прекратить репетицию, все в студию!»

Д. Берлин. Смотрят похороны Брежнева…

Л. Оганезов. Да. Георгий Павлович, который только что в партию вступил…

Д. Берлин. Менглет?

Л. Оганезов. Да. Ему говорят: «Жора! Зачем?» он говорит: «На всякий случай!» И не мог не быть. И мы сидим, смотрим, показывают гроб, скорбные лица и вдруг случайно оператор – то ли нарочно, то ли случайно – на весь экран ворона летит. Папанов не выдержал, говорит: «Душа отлетела!» - сказал Папанов.

Д. Берлин. Ой, Господи!

Л. Оганезов. Очень трогательные были тогда… И у меня знаете, что есть, Диночка, у меня есть за три дня до смерти Андрюши, у нас была халтура, так теперь можно ее называть, у нас был концерт – левый.

Д. Берлин. Это там, в Риге?

Л. Оганезов. Да, не в Риге, а где-то под Ригой, и у меня есть любительская… Потом прислал парень, который снимал для себя, он прислал и у меня есть этот концерт.

Д. Берлин. Потрясающе совершенно!

Л. Оганезов. Вот. Прощание.

Д. Берлин. Да… Вы же работали и с Клавдией Ивановной … Шульженко…

Л. Оганезов. Ну, нельзя сказать, что работал, дело в том, что…

Д. Берлин. У нее были свои аккомпаниаторы, конечно…

Л. Оганезов. Представьте  себе такой, значит…такой ажиотаж. Она ведь работала всегда. У нее не было провалов, но … даже у больших артистов бывает период какого-то забвения… Там не  появилась  пластинка, ее все знают, она все равно гастролерша,  но не на слуху и …

Д. Берлин. …не подбрасывала в эту печку дрова.

Л. Оганезов. Да. И как только Брежнев стал генсеком, и, чтобы чем-то прославиться, стал опять муссировать военную тему,  и опять, если помните, какие-то построили палатки, там пели военные песни, потому что при Хрущеве – не очень это все  делалось. И вдруг опять вытащили на свет Клавдию Ивановну,  и опять у нее куча концертов, и приближался 65-ый год. 20-летие Победы, и концертов до фига! И Борис Яковлевич Мандрус, который … он любил готовить, медленно есть, никуда не торопиться, а тут вдруг с концерта на концерт, три  подряд! И Давид Владимирович Ашкенази тоже с ней,  когда успевал, у него своих концертов было много. Значит, Борис Яковлевич играл  «Синенький скромный платочек». Первая песня – кстати, для справки, для наших слушателей,  этот «Синенький скромный платочек» - это совсем не военная песня.  Она была написана до войны, и песня про любовь. И впервые ее спела Изабелла Даниловна Юрьевна. И там были совсем другие слова. Но! Клава, как только появилась война, кто-то ей, я уж не помню, чьи это слова там, ей подписали вот это: «Строчит пулеметчик…» и так далее, песня стала не просто любовным романсом, она стала патриотической.

Д. Берлин. Да, вообще, символ…

Л. Оганезов. Вот уже именно в этом изложении…Это была ее визитная карточка. Боря играл, значит, вступление…  (играет) И он еще лицом показывал, что он играет… (играет) И она начинала петь. В зале молодежь, университет, там, клуб МГУ…Она говорит: «Боря, ну быстрей! Погромче, поактивнее, ну заснут люди!»  А он говорит: «Голубушка, это же вальс, как же можно?»  Ну, с Давидом Владимировичем у нее было  мало концертов,  и она как-то сообразила, говорит: «А давайте Вы вдвоем будете играть!» Оба поинтересовались, как с бухгалтерией тогда? Потому что, если играешь вдвоем, тогда по полставки. Добилась она, она уже получила народную, и ей можно было дать…

Д. Берлин. …каждый – по ставке.

Л. Оганезов. Каждый по ставке.  А у них ставки по 16 рублей. Всех это вполне устраивало, приходят вдвоем, сыграли три песни, получили и ушли. Такой концерт состоялся в клубе МГУ, они поставили два рояля и начали играть. Репетируют дураки, все знают наизусть, оба да.

Д. Берлин. Ашкенази и Мандрус?

Л. Оганезов. Но в то время, когда Борис Яковлевич играл вот это вот… (играет) Давид Владимирович играл совсем другие ноты… Он играл… (играет) И они как-то все время расходились…Потому что у Додика – характер. Он «грыз» рояль, а тот спокойно так…

Д. Берлин. Что делала бедная Клавдия Ивановна?

Л. Оганезов. Вот именно в это вечер, я не знаю, мне можно сказать неприличное слово, наверное, нельзя…

Д. Берлин. …можно…

Л. Оганезов. Ну, в общем, он говорит: «Ну ты,  старая …»   Она говорит : «Хорошо, со вторым соловом я согласна, но почему же старая?»  Здесь они поругались, на время, на три месяца они поругались, и вот эти все три месяца, пока шла эта кампания праздничная, аккомпанировал я.  Со мной не было никаких проблем, потому что я играл одновременно и…

Д. Берлин.  А как Вы играли этот   «Синий платочек»?

Л. Оганезов. (играет) И все ее паузы… ну, по старинке… паузы и замедления – это стиль 50-х-40-хгодов.

Д. Берлин. А вот интересно послушать о Вашем сотрудничестве с Леной Камбуровой.

Л. Оганезов. Лена Камбурова образец вкуса…Она делала замедление один раз, потому что, она говорит: «Должен быть пульс» Иначе ни словом, ни мелодией публику не возьмешь. Её нужно брать шаманством. А шаманство заключается вот в этом…  (играет) «На смоленской»… она свободно пела, но, чтобы был ритм, ей тогда аккомпанировала моя подружка, такая была Лариса Крицкая.

Д. Берлин. Лариса Крицкая – композитор …

Л. Оганезов. Но Лариска – она все равно классик. И поэтому… И мы вдвоем … У меня был такой приятель, с которым тогда работали – контрабасист, Игорь Виноградов, «Гоша» у него кличка, мы с ним вместе в ЦМШ учились. Вот ей нужно было …тум-тум-тум… Вот этот вот бубен должен был быть шаманский. И тогда она под это она смотрела там…Правило было у Ленки: «В 16-ый ряд, - говорит, -  надо посмотреть. В проход. Ни на кого»  И когда смотришь в 16 ряд, была целая теория, даже у Мейерхольда, говорит: «Смотрите в 16-ый ряд, и каждому кажется, что Вы смотрите на него!»

Д. Берлин. Я недавно была на концерте Леночки, это, конечно, вообще! В Школе современной пьесы, у Рахельгауза, переаншлаг, просто переаншлаг!

Л. Оганезов. Надо, вот, например, когда играешь, вернее, когда слушаешь, сонату Бетховена, первый раз… Ну, где-то запомнишь там, кусочек, это не значит, что Бетховен плох! Это значит, ты пока не готов для него. Вот, например,  такой спектакль, где Валя Гафт. Конечно, Гафт – гениальный артист, когда ему дали  полную свободу, он не расслабился, его нигде, ни по какой линии  не зашкаливает. Он ведет вот эту линию. Он всем дал понять, что эта эпоха не закончилась, что она еще будет! Потому что, кто забывает историю, тому история напомнит о себе!

Д. Берлин. Напоминает… И еще как напоминает!

(продолжение беседы)

Проект "МАСТЕРА"