ВИДЕО: МАСТЕРА. Лев ЛЕЩЕНКО

Лев Валерьянович Лещенко,

Ведущая - Диана Берлин.

(запись беседы – июнь 2010)

 

Д. Берлин. Добрый вечер, дорогие друзья, здравствуйте. У микрофона Диана Берлин. Это очередная программа из цикла «Мастера». И сегодня герой этого выпуска народный артист России Лев Лещенко. Здравствуйте, Лев Валерианович.

Л. Лещенко. Здравствуйте, Диана Иосифовна.

Д. Берлин. Очень, очень рада Вас видеть!

Л. Лещенко. Спасибо.

Д. Берлин. И я думаю, что это большая радость для многих, многих наших слушателей. А наши слушатели это те, которые живут в ближнем и дальнем зарубежье. По разным причинам они оказались далеко от России, но Россия для них очень много значит в жизни. Соответственно, русский язык и наши песни, и наша музыка. И вообще всё, что связанно с Россией. Поэтому мы давно обещали встречу с Вами, но у Вас никак не складывалось. Но вот, слава Богу…

Л. Лещенко. Сложилось.

Д. Берлин. Сложилось. И то – сейчас после съёмки, и (после программы) на очередную съёмку. Но, тем не менее, это состоялось. Сразу же, не буду лукавить перед нашими слушателями, если вдруг мы будем сбиваться на «ты», Вы уж простите, пожалуйста. Слишком давно мы знаем друг друга, и я очень люблю нашего сегодняшнего гостя. Потому что это совершенно особый человек. Кроме профессионализма высокого, его отличает редкое в наши дни качество, уважаемые слушатели, порядочность! Ну, а теперь, а вот теперь уже можно начать. Не сразу же была песня, не сразу! Я помню, как совсем молодой Лев Лещенко пел Гершвина…

Л. Лещенко. Да и не только Гершвина, вообще…

Д. Берлин. И мы специально собирались и слушали. И классику…

Л. Лещенко. Моя, в общем, работа на радио началась как раз с вокальной группы. Тогда была некая некое подобие, значит, студии, в которой работали оперно-камерные исполнители. И художественному руководителю Анне Кузьминичне Матюшиной пришла вдруг в голову такая мысль, всё-таки, как-то немножко эту вот классическую форму, так сказать, разнообразить. Потому что была потребность, так сказать, в записи песен, а люди, которые там работали, они пели оперными голосами все. И, в общем, песни, песни не получались у них, честно говоря. Но для того, чтобы был, нужно было попасть в эту вокальную группу, она была привилегированной такой, нужно было пройти конкурс. И я проходил конкурс, на конкурсе я пел арию Филиппа, арию Старого цыгана. Но при этом я спел ещё и что-то из оперетты и какую-то песню. Ну, одним словом, был принят. Но всё равно первая моя работа, как пробная такая работа у меня была, была оратория Щедрина. Сложнейшая партия на стихи, красногвардейца Бельмаса, который служил в охране у Владимира Ильича. И, в общем, я вынужден был петь вот роль этого красногвардейца, который охранял Владимира Ильича. Там были довольно странные слова такие: «Я бывший батрак в 17-ом году бросил работать у кулака и вступил в ряды большевистской партии»… И я, в общем, пел это высоким таким басом, Щедрин был жутко доволен, и параллельно со мной пел ещё эту партию и Артур Эйзен, народный артист Советского союза…

Д. Берлин. Роскошный певец.

Л. Лещенко. Из Большого театра. Но Артур был великолепный певец, и был занят во многих… Поэтому он не выучил быстрее меня, поэтому премьеру в Питере пел я. И потом, когда я, значит, спел эту грандиозную совершенно партию Щедрина, меня приняли на радио. И у меня появилась возможность работать со всеми выдающимися дирижёрами и коллективами, которые тогда были на радио. Это был оркестр Большой симфонический под управлением Геннадия Рождественского. Это был оркестр Малый симфонический под управлением Шостаковича Максима. Это был Оркестр народных инструментов под управлением Федосеева. Это был Оркестр Карамышева эстрадно-симфонический. Юрия Силантьева БСО, Большой симфонический. Это был даже Оркестр электромузыкальных инструментов…

Д. Берлин. Мещерина.

Л. Лещенко. Где какой-то дедушка играл на терменвоксе. Я был всеядным. Ну, я только что закончил институт, и поэтому я стал петь со всеми этими оркестрами.

Д. Берлин. А вот, всё-таки, я хотела бы поподробнее о Гершвине. Потому что я помню, как мы набивались в эту пятую студию. И слушали. Во-первых, в то время Гершвин – это не было…

Л. Лещенко. Это было начало 70-х годов, и Гершвин исполнялся только по зарубежному радио. И тут вдруг неожиданно Юрий Васильевич Силантьев предложил, группе артистов так самостийно как бы. Это его была инициатива. Спеть.

Д. Берлин. «Порги и Бесс».

Л. Лещенко. «Порги и Бесс», да. И, поскольку я был на радио рядом с ним, так сказать, он предложил эту партию… Ещё эту же партию пел народный артист из Большого театра такой Селезнёв, по-моему, был. Вот. Но он тоже не выучил её, потом пришлось мне три спектакля петь в Колонном зале. Это была открытая постановка, открытая опера. Я всё выучил. И партнёршей у меня была выдающаяся певица советская, в то время, грузинка, правда, Ламара Чкония, народная артистка Советского союза. Лучшая «Чио-чио-сан» мира, вообще, в своё время. Вот мне так повезло. Ну, и, конечно, был блистательный Краун, там, Олег Клёнов из театра Станиславского. Ну, вот, я справился с этой партией, причём пел я таким микстом, как бы не чисто оперным голосом. Потому что у Гершвина ведь есть версии, когда поют эстрадные артисты, там, «Summertime» известная. Которую пели, наверное, все звёзды. Вот. И очень хороший спектакль получился.

Д. Берлин. Очень хороший, правда. Жалко, что вот тогда в то время не было…

Л. Лещенко. Нет, Вы знаете, Диана? Мне буквально месяца полтора назад вдруг неожиданно какая-то поклонница прислала запись. Откуда она взялась? Записи Гершвина. Вся-вся практически опера. Она прислала. Ну, я пою там совершенно другим голосом! Таким голосом низким, низким баритоном или басом я пел.

Д. Берлин. А вот как же говорят, что классика – это классика, песня – это песня, одно мешает другому? Что-то там, в голосе происходит со связками?

Л. Лещенко. Никто ничего не мешает. Никто никому не мешает. Мы знаем массу примеров, когда… Ну, правда вот этих певцов, очень мало. Я думаю, что можно назвать буквально двух-трёх исполнителей. Вот. Там. Ну, вот  Лара Фабиан может петь, так сказать, и такой манерой, и такой. Дима Хворостовский – да. Он…

Д. Берлин. Всё-таки, это оперный певец.

Л. Лещенко. Он может, поёт… Может петь фьюжн, но он больше, всё-таки, поёт таким звуком оперным, понимаете? И даже песни военных лет он поёт всё равно оперным голосом. Хотя, у него появляются… Вот его эксперимент с Игорем Крутым – он мне кажется удачный. Потому что там он поёт более лёгким таким звуком, и эта доверительность, она очень хороша именно, вот, в этой вот музыке. Понимаете? Потому что сочетание. Ну, потом Вы знаете вот, я думаю, что наша блистательная на сегодняшний день певица Нетребко, она вот тоже сможет, я думаю, петь в такой, ну, полуэстрадной манере.

Д. Берлин. Вот, знаете у меня какой вопрос? Ваше становление происходило…

Л. Лещенко. Дин, чего мы на…

Д. Берлин. Да, всё. Переходим. Всё, я больше не могу. Поэтому ещё раз прошу прощения. Всё оправданно годами. Всё оправданно.

Л. Лещенко. Становление.

Д. Берлин. Мы можем на «ты». Твоё становление проходило в то время, когда уже были звёзды! Звёзды действительно, не как сейчас звёзды, а настоящие звёзды!...

Л. Лещенко. Мега, мега…

Д. Берлин. Мы просто тогда не знали…

Л. Лещенко. Сейчас все мега.

Д. Берлин. Да. Мы просто тогда не знали, что Муслим Магомаев – это звезда. Просто это был великолепный артист.

Л. Лещенко. Совершенно верно.

Д. Берлин. Правда? Ну, и уже был Иосиф Кобзон. Уже в Питере, в Ленинграде был Эдуард Хиль. И вдруг появился совсем молодой. Вы даже себе не представляете, он и сейчас-то хорош. Ещё как хорош.

Л. Лещенко. Я стесняюсь. Не надо.

Д. Берлин. Ходить с ним по коридорам сложно. А вот тогда он был, это вообще, это просто я вам рассказать не могу! Найдите старые его фотографии и посмотрите. Спортивный, и Вы знаете, что? Всегда доброжелателен. Всегда это была улыбка, и никогда, вот, я знаю этого человека долгие, долгие годы, никогда не было зависти ни к кому из своих коллег! Так вот. Это как бы так. И вот ты начал свою жизнь, очень сложную, никто место не уступает. Композиторы все разобраны. Ну, правда, же?

Л. Лещенко. Абсолютно да! Уже все места все были распроданы. Распределены.

Д. Берлин. И сразу же, не было ни одного творческого вечера, где не было бы Лещенко!

Л. Лещенко. Ну, дело в том, что я тогда был, как бы, не то, чтобы на вторых ролях, но на подхвате. Потому что, нужно было кому-то начинать концерты. Иосиф никогда не будет начинать концерт или Муслим Магомаев. Ну, кому? Ну, значит, молодой певец радио и телевидения Лёва Лещенко.

Д. Берлин. Ну, да. Но песни-то давали хорошие.

Л. Лещенко. Песни были хорошие. Я помню, что первая моя запись была, это была песня Оскара Фельцмана «Улица Мари-Роз». Ты можешь себе представить? Это песня о Ленине. Но она, как бы о том времени, когда Ленин жил в Швейцарии, на улице Мари-Роз, и она была сделана в стиле вальса.

Д. Берлин. Трудная для исполнения, между прочим.

Л. Лещенко. И вдруг неожиданно я принёс в неё такую, знаешь, доверительность и человечность какую-то. Не было, не было такого, знаешь что, песни о Ленине все пели, понимаешь, там, голосом… И тут вдруг неожиданно вот… Вот, как я это чувствовал, так и… И, конечно, это было для Фельцмана, это было шоком. И он не понимал немножко. Но он понимал, что песня получилась и что это что-то… После чего он подошёл и сказал: «Молодой человек, мне думается, Вам надо поменять фамилию! Всё-таки, Лещенко, понимаете? Тот Лещенко эмигрант, это, всё… А Вам придётся, у Вас предстоит большая жизнь. Может быть, поменяете?». Я говорю: «Вы знаете? Нет. Я очень люблю своего дедушку, папу, и всё. Я не буду, даже если я не буду певцом, и, так сказать, но я, я останусь, всё-таки, под этой фамилией». Так и началось. Потом неожиданно у меня появилась песня «Белая берёза». Меня совершенно случайно на лестнице, где-то, ну, другого слова я не найду, прихватил Шаинский за руку. И маленький человек, я его не знал, он говорит: «Я Шаинский»! Я говорю: «Да. Очень приятно»! «Вы знаете, мне сказали, что Вы поёте песни. Вы здесь вот на радио служите»? Я говорю: «Да». Буквально вот, я говорю: «Да». Он говорит: «А Вы могли бы, вот у меня есть одна хорошая песня. У меня сейчас есть студия, пойдёмте, я Вам проиграю». Он мне проиграл. Значит я спел, вроде бы … Он говорит: «Ну, когда будем писать»? Я говорю: «А чего когда? Давайте сейчас запишем, попробуем». Он: «Да? А Вы сможете»? Я говорю: «Ну, давайте попробуем. Не получится, значит, там»… А я уже на радио, там, к микрофонам пристрастился немножко и приспособился. Я сделал дубль. Вот я не вру! Я сделал один дубль, он говорит: «Всё! Меня это устраивает»!

Д. Берлин. Шаинский.

Л. Лещенко. Я говорю: «Ну, подождите. Ну, давайте сейчас ещё мы там репетнём»… Короче говоря, мы сделали три-четыре дубля, и таким образом, появилась песня «Белая берёза». Хотя я жил тогда в Чертаново, и, знаешь, для меня это было интересно очень. Я ходил всё время с мыльницей. Тогда были радиоприёмники… Слушал всё время кто, что, чего там… Вот. И вдруг неожиданно я включаю вечером, на автобусной остановке стою, огромная очередь, там, Чертаново, у меня квартира была. Вот. И, включил эту мыльницу свою, и вдруг слышу «Берёза белая подруга»… И я думаю: «Вот гад какой! Какому-то мужику отдал»! Я себя не слышал по радио никогда…

Д. Берлин. Первый раз.

Л. Лещенко. Да. И вдруг я слышу свой голос по радио, думаю: «Кто же это поёт»? И только потом я со второй строчки там, третьей, я уже понимаю, что это я. Ну, конечно, был такой восторг, так сказать, эйфория, кураж какой-то. Думаю: «Ну, наконец-то я услышал себя». Это был 70-ый год. Вот буквально начало моей карьеры.

Д. Берлин. А вот ты знаешь что? Интересно. Я давала интервью одному каналу телевизионному. И мне задали вопрос такой. «А правда ли, что вот тогда тоже писались песни?» Я говорю: «В каком плане»? «Ну, вот записывались. А как же Вы тогда записывали, когда не было никакой аппаратуры»? Я говорю: «Понимаете? Вот песню показывали, и вот её сразу же писали»…

Л. Лещенко. Её писали, причём с оркестром!

Д. Берлин. И вот не верят!

Л. Лещенко. Никаких не было… Ну, иногда писали минусовую фонограмму. Ну, скажем, Силантьев иногда писал. Ну, вот как я с Шаинским. У него была уже на плёнке записана фонограмма. Потом, когда я стал уже работать на радио, я иногда писал с живым оркестром. Вот оркестр сидит здесь, ты становишься, значит, в кабинку в такую, чтобы в микрофоны не лезли инструменты. И вместе с оркестром, я вижу Юрия Васильевича Силантьева, который, значит, мне показывает… И я из-за кулис, там, откуда-то, из этой кабинки, я пою. Так у меня записаны были многие песни Аедоницкого, Пахмутовой. Я переписывал кое-что, потому что, как ты уже сказала, все места были, так сказать, распроданы, разобраны. И мне пришлось перепевать, что-то такое. Как я перепевал песни Пахмутовой, там, песни Бабаджаняна какие-то. Песни ну, песни Аедоницкого я пел в оригинальном, конечно…

Д. Берлин. Да. Это, конечно, был твой композитор.

Л. Лещенко. Я начал петь… Это были песни «Я Вас люблю, столица», песня «О детстве»… Ну, много, я много песен спел. Дело в том, что у меня вдруг появилось такое поле деятельности на радио, когда я мог петь всё, что я хочу. Мне приносили кипы нот этих. А плюс к этому я ещё пел живые концерты, как артист этой студии. Вокалист. Я должен был петь пятнадцать передач в месяц. Живых. Под рояль.

Д. Берлин. Это норма была?

Л. Лещенко. Норма. Да. Я приходил утром вот в эту студию, на Пятницкой. Отсюда транслировалось всё это.

Д. Берлин. На Качалова.

Л. Лещенко. Иногда на Качалова. И я приходил. И диктор выходил, стоял рояль в студии…

Д. Берлин. Да. Живые концерты.

Лещенко: Диктор выходил и говорил: «Выступают солисты Центрального телевидения и Всесоюзного радио. Романсы Вольфа. Поёт молодой солист радио и телевидения Лев Лещенко»! И я пою Вольфа, или Грига, или Шумана, или Шуберта. Пятнацать передач. Причём, ты же понимаешь, невозможно быть всё время в форме. Поэтому я выработал для себя такую норму. Если я записывал минуту и пятьдесят фунт – то это равнялось одному моему выступлению живому на радио. И я пел… И тогда, конечно, я наклепал, другого слова… Много песен, чтобы не петь живые концерты… Ну, тяжело! Ну, поверь мне, вот утром встаёшь…

Д. Берлин. Да ещё голос даже не звучит.

Л. Лещенко. А там, допустим, Рахманинов. Ария Старого цыгана из оперы Рахманинова «Алеко»! И ты поёшь. Утром рано. И в эфир напрямую. И никаких ошибок нельзя вообще допускать. И я вспоминаю одну историю, когда у нас была певица Сахарова… Ничего, что я расскажу?

Д. Берлин. Конечно!

Л. Лещенко. И она пела арию Шамаханской царицы и жутко размахивала руками. Потому что они пели в студии. И, как бы, помогая себе…

Д. Берлин. Ну, да и играли в это же время.

Л. Лещенко. Играли, да. И она в студии зацепилась за ковёр и упала! И каденцию она пела лёжа!

Д. Берлин. Но пела! Но пела!

Л. Лещенко. Да. У нас был истерический совершенно хохот. Мы сидели в студии… Три солиста – и всё! Иногда паузу делали. Раз, отключали микрофон, и по новой, значит. Поэтому естественно я старался как-то не петь живые концерты, хотя очень много. Я спел порядка ста пятидесяти романсов, так сказать, русских и зарубежных авторов. Это помогло мне в дальнейшем, конечно, с репертуаром. И тут же песни были, и все, в общем. Я был всеядным. Но я при этом записал, несколько хороших, скажем, камерных произведений. Цикл, скажем, Шостаковича на стихи Долматовского. «День радости», «День обид», «День воспоминаний». Я думаю, что ни у кого этого в репертуаре нет. И я очень переживал, когда мы отмечали, вот, юбилей Шостаковича, я мог бы совершенно спокойно вспомнить эти песни, скажем, да?

Д. Берлин. А как это получилось? Кто предложил это исполнить?

Л. Лещенко. А я приносил Шостаковича. Тетрадка. «Мы хотим записать вот эти песни Шостаковича». «Лев Валерьянович, запишите в фонд». И я приходил, и пел: «Солнце ярко засияло», на стихи Долматовского пел Шостаковича. Прелестные совершенно романсы? И я думаю, что их сейчас никто не поёт и забыли, а я помню. Пел Кабалевского, там, цикл на стихи Шекспира, записал, там. Великолепную камерную отечественную музыку. Ну, таких великих наших композиторов, камерную музыку. Я очень много камерной музыки спел. Ну, вот сейчас это всё забыто, сорок лет. Хотя у меня всё в памяти абсолютно свежо. Я сейчас мог бы спеть, там, скажем, Кабалевского какой-нибудь, там, романс…

Д. Берлин. Шекспировский? Надо же!

Л. Лещенко. Шекспира. Что-нибудь такое … Всё помню. Ну, потому что это, как бы ученические мои годы были, всё… Я пел очень много камерной музыки. Да и оперной музыки я много перепел. Я пел сложнейшие партии. Я думаю, сейчас их никто не поёт. Там, «Мефистофеля» на итальянском языке я пел.

Д. Берлин. А в театр вообще ходил в то время?

Л. Лещенко. Постоянно! У меня, во-первых, был как у студента, пропуск. Я начал в оперетте работать со второго курса. Будучи студентом.

Берлин: Герои, конечно, были да?

Л. Лещенко. Нет! В том-то и дело! Почему я ушёл из оперетты!

Д. Берлин. Как?

Л. Лещенко. Ну, потому что у меня голос бас-баритон, я заканчивал вообще высоким басом. А в оперетте надо…Это тенор понимаешь там, «Весёлая вдова» там, или…

Берлин: Ну, я думала Эдвин, там, какой-нибудь.

Л. Лещенко. Эдвин тенор, ну, это высокий баритон. Это высокий баритон. Я не выпевал это, мне было высоковато. Поэтому я пел советские оперетты, там. Ну, вот, в частности, я пел «Конкурс красоты», значит, такая была у меня партия парня с гитарой. Где Таня Шмыга была. Я пел, я играл. Играл много характерных ролей. В одной из оперетт я играл даже отца приёмного Тани Шмыги. Витторио Розетти, такой космополит. И она прибегала всё время в гримёрную и говорила: «Лёвочка! Я Вас умоляю, ещё виски, посидите, там, больше»!...

Д. Берлин. Ну, да. Потому что…

Л. Лещенко. Седой выходил такой. Да, да, да. Вот. Играл…

Д. Берлин. Ну, и ушёл! В конце концов ушёл оттуда.

Л. Лещенко. Я ушёл. Я пришёл к своему художественному руководителю, он же был художественным руководителем театра оперетты. И сказал: «Георгий Павлович, я не могу, я хочу пойти в эстраду»! В эстраду он меня не отпустил, к Утёсову, а сказал…

Д. Берлин. А предложил Леонид Осипович?

Л. Лещенко. Сразу. Я пришёл к Леониду Осиповичу, спел две песни. Он говорит: «Я Вас беру. Вас устроит 250 рублей»?

Д. Берлин. И тогда на «вы» вообще разговаривали…

Л. Лещенко. Да. Конечно. Только.

Д. Берлин. Да? Вот ты пришёл молодой, к этому великому Утёсову…

Л. Лещенко. Да. Конечно. Киты!

Д. Берлин. И он спрашивает: «Вас устроит»?

Л. Лещенко. Да! «Лев Валерьянович, здравствуйте! Вот Вы знаете, Вы нам понравились». Меня вызвали, и я спел там. Тогда Старостин был дирижёром. Он говорит: «Вы нас устраиваете. Вас устроит 250 рублей? Я знаю, что Вы работали в оперетте, там, кончили институт». Я говорю: «Конечно»! А в оперетте я получал 110. Понимаешь, да?

Д. Берлин. Да. 250, будь здоров по тому времени!

Л. Лещенко. В три, в два раза – это вообще, это просто была безумная ставка тогда. Тогда зарплата инженера была 150 рублей. Хорошего…

Д. Берлин. Хорошего Очень.

Л. Лещенко. Я сказал ещё, что у меня есть условие, чтобы моя жена тоже прослушалась. Она спела, её тоже приняли. Но получилось так, что Ансимов меня не отпустил. Он говорит: «Я в оркестр тебя не отпущу. Ты вот отработай два года положенные». После института, всё да. Ну, я мог, конечно, встать на дыбы, ну, я думаю ладно. А, когда я пришёл уже с предложением на радио, то тогда, конечно, он сказал… Я говорю: «Георгий Павлович, у меня есть возможность заняться певческой работой. Ну, чего я здесь играю стариков, там, характерные роли какие-то?»…

Д. Берлин. Там есть, что играть, и попеть.

Л. Лещенко. Да-да. А так, я говорю: «Я буду петь и эстраду, и оперу». В этот же год я пошёл на конкурс артистов эстрады. Получил там вторую премию. Потому что первую никому не присудили, а вторую премию тогда присудили «Песнярам», мне, и ансамблю «Диела». Неслабый коллектив был. Считали, что первой премии никто не достоин.

Д. Берлин. Вот такой был высокий уровень.

Л. Лещенко. Уровень был сумасшедший.

Д. Берлин. Вот такая была планка! Боже мой! Как бы они судили сейчас, интересно?

Л. Лещенко. Ну, во-первых, это конкурс был со всего Советского союза. Там были исполнители. И приезжали и прибалты, и, конкурс – человек сто, наверное, было на первом туре. Потом отсеяли, второй, и третий.

Д. Берлин. Вот смотри, у меня такой вопрос. Ты понимаешь, в какое интересное время ты попал? У тебя, с одной стороны, были вот эти мастера, гиганты! Фрадкин, Френкель, Блантер ещё был!

Л. Лещенко. Блантер…

Д. Берлин. Блантер ещё был, да?…

Л. Лещенко. Я с ним знаком был…

Д. Берлин. И вот эти Матусовский, Долматовский, Лев Иванович Ашанин… Ну, то есть, это великие… И потом уже Шаферан, Танич…

Л. Лещенко. А в институте я учился, я бегал по курсам к Эфросу, к Гончарову, к Завадскому. Всё было на моих глазах. Понимаешь, да? Покровский Борис Александрович, Ансимов… Я у Покровского играл, будучи студентом первого курса, играл в выпускном спектакле! У них не хватало ребят на пятом курсе, выпускной. Они ставили Таривердиева мюзикл. Первый мюзикл вообще в Советском союзе!

Д. Берлин. «Кто ты».

Л. Лещенко. «Кто ты». И я играл там парня…

Д. Берлин. А потом всё это было запрещено…

Л. Лещенко. Аксёнов…

Д. Берлин. Потому что кто-то уехал, кто-то…

Л. Лещенко. Аксёнов уехал. Это же было «Снимается кино, и апельсины из Марокко». По повести Аксёнова. Таривердиев написал мюзикл. Потрясающий совершенно!…

Д. Берлин. И трудный. Трудный! Я помню, он мне играл, сам показывал…

Л. Лещенко. Микаэл какой вообще… Там были хоры какие-то там… Я его до сих пор помню…

Д. Берлин. И Борис Александрович сам Покровский!

Л. Лещенко. Борис Александрович поставил это…

Д. Берлин. Это же ничего равного нет вообще!

Л. Лещенко. «Зачем ты с этими ребятами связываешься? Они такие же, как все. Чем ты от них отличаешься? Тоже любишь джаз и всё такое…» … А он парень герой, работяга, пришёл, и говорит: «Что это там за пацаны там интересно»… Потрясающая совершенно музыка…

Д. Берлин. Это сейчас стиляги…

Л. Лещенко. И Тоня Жмакова пела героиню.

Д. Берлин. Ну, вот смотри, это всё с одной стороны, да? С другой стороны рядом с тобой поднимались, вставали на ноги твои ровесники, талантливейшие люди! Марик Минков, Лёша Рыбников, правда? Все они были. Ну, все. Ну, Саша Журбин…

Л. Лещенко. Только начинали…

Д. Берлин. Володя Мигуля. Все только начинали. Я пока не трогаю других. И мы обязаны тебе тем, что мы вообще знаем их песни. Потому что мы могли бы их не знать, если бы в своё время ты не выручил, и не спел бы их. Но это отдельный разговор. Так вот. Я очень хорошо помню первые записи Марка Минкова – твои. Ты помнишь это?

Л. Лещенко. Да. Мы писали в какой-то хилой…

Д. Берлин. «Бывают в жизни дни». Вот я почему-то вспомнила.

Л. Лещенко. «Бывают в жизни дни», да. В какой-то хилой третьей студии писали. Очень хорошая была…

Д. Берлин. Такая музыка была роскошная.

Л. Лещенко. Музыка роскошная. А «Твой переулок», я писал Марика на стихи Орлова.

Д. Берлин. Какие стихи!!

Л. Лещенко. «Из переулка сразу в тишь особняков / Роман старинный, и к тишине на именины, / Куда не каждый приглашён». И финал: «Мы жили здесь средь бурь… / Средь ветхих стен на слух, на ощупь. / Однажды вышли мы на площадь, Нас ветер в стороны разнёс». Понимаешь? Это же гениально вообще! Такие были поэты! А Роберт Рождественский? Я помню на конкурсе я пел цикл баллады Роберта Рождественского-Фельдцмана «Балладу о знамени», «Балладу о красках», «Балладу о бессмертии», и «Огромное небо»!

Д. Берлин. Это потом уже перепели коллеги.

Л. Лещенко. Ну, потом коллеги перепели. Почему? Потому что я готовился в Сопот с «Баладой о красках», это была моя песня. И я её целый год пел и раскручивал её. Ну, беда получилась, что вместо меня в Сопот поехала Маша Кодряну! Потому что позвонили откуда-то сверху, и сказали…

Д. Берлин. Молдавии нужно было?

Л. Лещенко. Да! И там понимаешь … Поразительно, что она поехала с моими проспектами! Там было всё Лещенко, Лещенко, артист…

Д. Берлин. Как-то не очень похоже…

Л. Лещенко. Но мне потрясающе повезло! Потому что я в этот год не поехал, песня эта была балладная, она не очень была как бы сопотовская. Понимаешь? Она чисто российская такая ментальная песня… А в следующем году Марк Фрадкин. Я еду… «Золотой Орфей» получаю там…

Д. Берлин. Это «За того парня»?

Л. Лещенко. Нет. В этот же год Сопот. И меня не пускают в Сопот, потому что я был на Орфее, как бы. Тогда была разнарядка, один туда, другой сюда.

Д. Берлин. Вот как? Это было мимо меня.

Л. Лещенко. А Марк Фрадкин, в отличие от Оскара Борисовича, который говорит: «Ну, ладно. Пусть девочка едет, с моей песней». А он сказал: «Нет! Поедет только Лёва Лещенко, «За того парня»! И я поехал, и, конечно, там был специальный приз какой-то. Я получил первую премию. Гран-при не было. Две первые премии было.

Д. Берлин. Ну, хорошо. А когда тебя стали приглашать в «Огоньки»? Это же было… Ты сегодня в «Огоньке», а завтра ты известен вообще всем.

Л. Лещенко. Первый мой «Огонёк» был, не сразу. Телевидение, оно знаешь так…

Д. Берлин. Тем более, что давали других.

Л. Лещенко. Да. Такой была селекция, отсев. «Огонёк», мой первый «Огонёк» был… Я даже не помню, что я пел! По-моему «Я Вас люблю столица» Аедоницкого. Ну, как бы в начало «Огонька»…

Д. Берлин. Ну, ты почувствовал что-то, какая-то перемена в жизни?

Лещенко: Конечно. Конечно.

Берлин: Вот ты снялся в «Огоньке», и дальше всё пошло.

Л. Лещенко. Да, да, да. Да. Я помню историю, вообще в 74-ом году был «Огонёк», и я пою… Забавная история, я её иногда рассказываю. Я пою Славы Добрынина песню. С большим трудом пробили её! «Ни минуты покоя». С большим трудом! И я ещё думаю, что-то надо сделать, там такое вообще… И я такой был знаешь молодой и я спортивный. И я в конце прыгнул значит так, сделал такую… Это было немыслимо тогда на телевидении… И мне рассказывали, это действительно история была. Лапин, когда просмотр был «Огонька», он сказал: «Лев-то как прыгнул»? И все так затихли, и говорят: «Ну, чего песню вырезаем»? Он говорит: «Песню вырезайте! Прыжок, может, оставим»? Понимаешь? Он так схохмил, но песню не вырезали…

Д. Берлин. Оставили.

Л. Лещенко. Оставили. А почему? Потому что я ездил с ним уже в 74-ом году, я ездил с ним в депутатские поездки. Он был депутатом Верховного Совета. И я, Овсянников Толя, эта самая, Белянчикова Юля. Валентина… О, Господи…

Д. Берлин. Леонтьева.

Л. Лещенко. Леонтьева Валя…

Д. Берлин. Тётя Валя наша. Николай Николаевич, наверное, Озеров?

Л. Лещенко. Да. И Маслаченко Толя. Знаешь? Лапин брал звёзд телевидения, радио, и мы ездили. И я закрывал всю эту встречу. И я пел, значит там три-четыре песни, рассказывал о радио, что у нас там пять оркестров и про всё остальное...

(продолжение беседы)