ВИДЕО: МАСТЕРА. Максим ДУНАЕВСКИЙ

Максим Исаакович ДУНАЕВСКИЙ,

Ведущая - Диана Берлин.

(запись беседы – 24.03.2010)


Д. Берлин. Дорогие друзья, уважаемые слушатели, здравствуйте. У микрофона Диана Берлин. Это очередной выпуск цикла «Мастера». И сегодня у нас в гостях народный артист России, композитор Максим Дунаевский. Здравствуйте!

М. Дунаевский. Здравствуйте.

Д. Берлин. Ну, попробуем на «Вы», если получится. Если собьемся, Вы уж нас простите, долгая жизнь. Долгая и, я бы сказала, счастливая жизнь. И я не буду скрывать каждая встреча с этим человеком – это радость. Потому что ты встречаешься с талантом, действительно, с талантом. Ты встречаешься  с необыкновенно доброжелательным человеком. И бесконечным обаянием. Это так. Ну, как Вы поняли, наверное, уже все об этом знают, Максим Дунаевский сын великого Дунаевского. Кстати, не так давно был юбилей Исаака Осиповича Дунаевского. Все отмечали, и мы тоже отмечали. Конечно, величина таланта твоего отца и того, что он сделал для страны, для культуры музыкальной российской, а я считаю, и мировой тоже, и думаю, что я права, велика необыкновенно. Вот первый мой вопрос, который, я думаю, тебе задавали миллион раз, но сегодня у нс такая аудитория, с которой ты давно не встречался, Максим. Это люди, которые по разным причинам, оказались далеко от Москвы. Московская есть тоже, естественно. Они живут в ближнем и дальнем зарубежье. Нас слушает все пространство СНГ, вся Европа, Центральная Америка. Вот сегодня мы выходим в эфир, и именно эти люди нас будут слушать. Так вот вопрос, мы, конечно, анонсировали приход Максима Дунаевского. И получили много вопросов. Один из них. Как можно было решиться пойти в музыку и сделать это своей профессией при наличии такого великого отца?

М. Дунаевский. Решаться мне не приходилось, на самом деле. Никаких решений не было. Никаких размышлений не было. В десятилетнем возрасте вряд ли они возникают. Просто захотелось заниматься музыкой, достаточно поздно. До этого не очень хотелось, и вот, когда папа умер, вдруг какое-то пронзительное такое желание продолжить это дело. Это уже сейчас я так понимаю, а тогда просто, просто желание.

Д. Берлин. Ну, десять лет, конечно.

М. Дунаевский. Просто желание. И я стал грызть, грызть по-настоящему просто. Не просто заниматься музыкой, а с утра до вечера. С утра до ночи. И так продолжалось, вот, достаточно длительное время. Обучения моего. А потом уже, потом появился следующий выбор – чем заниматься в музыке? Сочинительство появилось сразу, поэтому отказываться от это было…

Д. Берлин. Как сразу? Во сколько? Сколько лет?

М. Дунаевский. Да вот, сразу. Вот как я сел за фортепиано, меня папа посадил в пять или в шесть лет, вот так  я и начал сразу сочинять. Мне совершенно не хотелось играть чужую музыку, хотелось играть только свою. Вот и все.

Д. Берлин. А как же вот двор, там, футбол, ведь в то время же это было вообще, полная свобода?

М. Дунаевский. Ну вот видя это неудовольствие мое – сидеть за пианино, папа, наверное, и сказал эту, в общем, фразу, которую теперь я уже рассказываю всем, и, наверное, ты тоже ее знаешь, о том, что «пусть лучше играет в футбол, и будет нормальным здоровым парнем». Чем засаживать гео за пианино.

Д. Берлин. Но, тем не менее, потом была консерватория, и теоретико-композиторское отделение. Одно, ну просто самое сложное, что может быть в музыке, да? И такие блистательные педагоги, как…

М. Дунаевский. Да, да, да, да, да. Еще до консерватории, до консерватории, еще учась в музыкальном училище, я встретился с ребятами, с которыми меня, в общем, жизнь дальше продолжала вести. Это Марк Розовский, Илья Рутберг, Альберт Аксельрот. Панков. Арканов, Горин.

Д. Берлин. Подожди. Это ты сейчас говоришь о…

М. Дунаевский. Это, это, это, это была группа…

Д. Берлин. МГУ. Студия «Наш дом».

М. Дунаевский. Да, это было до консерватории. Вот это и предопределило мой выбор.

Д. Берлин. Подожди, ты хочешь сказать, что ты писал музыку еще до консерватории вот в «Нашему дому»?

М. Дунаевский. Конечно!

Д. Берлин. Ну, расскажи об этом!

М. Дунаевский. Нет, там у меня было куча спектаклей, мюзиклов, все они были музыкальными…

Д. Берлин. Да, и все были очень успешными!

М. Дунаевский. Мы тогда не называли это мюзиклами, но это были мюзиклы настоящие. «Сказание про царя Макса-Емельяна», тра-ля-ля, «Пять новелл в пятой комнате». Много спектаклей было.

Д. Берлин. А потом ты поступил в консерваторию, и консерватория обязывает, все-таки, уже к чему-то классическому, да? А туту какие-то мюзиклы! Пусть мы их так не назвали «мюзиклами», но, все равно, этобыло нечто легкомысленное, по сравнению...   

М. Дунаевский. У меня был конфликт с моим учителем, Дмитрием Борисовичем Кабалевским. Замечательным педагогом, профессором, композитором известным. Был конфликт на втором курсе. Конфликт произошел следующим образом. Значит, он считает, что пока я не закончу консерваторию, любой студент пока не закончит академические курсы, он не должен ничем другим заниматься. Вот он должен сначала овладеть. И поэтому любые поползновения, куда-то уйти в сторону, что-то еще написать, помимо академической музыки консерваторской, пресекались. Им, во всяком случае. Это была такая консервативная часть педагогов консерватории, консервативная часть педагогов консерватории. А была прогрессивная часть молодых композиторов в то время. Андрей Эшпай…

Д. Берлин. Тихон Николаевич, наверное, тоже?

М. Дунаевский. Тихон Николаевич – это особо. Он стоял особо.

Д. Берлин. Хренникова мы имеем в виду.

М. Дунаевский. Да. Он стоял особо. Он был возраста наших консерваторов, а стоял, в общем, я думаю, скорее склонялся к новой молодежи.

Д. Берлин. Потому что он сам писал замечательные песни…

М. Дунаевский. Да, вот в результате я у него потом в классе и оказался. А вот Андрей Эшпай, Щедрин и еще ряд молодых педагогов, которые были в консерватории, среди них Шнитке, кстати, был тоже. Они придерживались совершенно другого мнения. Поной свободы творчества, и некое направление. Только-только чуть-чуть подправлять учеников. А главное, вкладывать в них все свое умение и профессионализм. Вот главная их задача. И передавать им это. Но не давлеть. Ибо, в общем, все, что дано, то дано. Надо дать возможность распуститься. Это их мнение было. Возник у меня большой конфликт, и в результате которого, Кабалевский отказался от меня. А случилось так, что я, в общем, врал ему, о том, что я ничем не занимаюсь, кроме этого. Потому что слухи доходили, что я где-то в эстрадной студии МГУ «Наш дом», там, музыкальный руководитель, спектакли, - доходили. Но ему я ничего не рассказывал. И вот однажды на даче он встретил Кирсанова Семена, замечательного нашего поэта. Модерниста – авангардиста, или формалиста, как его называли в тридцатые годы, он был очень уже старым человеком, но еще был живым, вполне. Такой живой классик. И вот встречает его на даче. Вдруг, Кирсанов подходит к Кабалевскому и говорит: «Поздравляю Вас с очень удачной работой Вашего ученика!»

Д. Берлин. Во время!

М. Дунаевский. Да. Кабалевский выслушал, потому что неприлично было бы сказать, что он не знает ничего про эту работу. Он все это выслушал, а это была поэма Кирсанова «Сказание про царя Макса-Емельяна», на которую я написал мюзикл,  и который был поставлен в эстрадной студии МГУ «Наш дом». В котором играли такие замечательные ныне артисты, как Гена Хазанов, Саша Филипенко, Миша Филиппов и многие другие. В общем, ныне наши суперзвезды. Тогда они вот все были в этом студенческом театре. И Кабалевский настолько был разъярен, что просто мне поставили в тот год двойку по сочинению. Это профнепригодность.  То есть, меня должны были отчислять, но Кабалевский благородно воспротивился этому отчислению. И сказал, что «он от меня отказывается не потому что я – плохой, а потому что он уходит в академический отпуск. Он действительно ушел в академический отпуск. Мне предложили уйти на кафедру фортепиано. Я этого не сделал, и меня забрал к себе Андрей Яковлевич Эшпай.

Д. Берлин. Это, конечно, по-моему, было большое везение, потому что Андрей Яковлевич Эшпай – мало того, что это личность просто какого-то колоссального масштаба, правда? И к тому же, это человек, который успешно работает практически во всех жанрах.

М. Дунаевский. Да…

Д. Берлин. Джаз…

М. Дунаевский. Во всяком случае, работал. Сейчас, все-таки, в основном он занимается, не в основном, он просто занимается только серьезной музыкой. А тогда это была легкая музыка тоже.

Берлин: Только что написал для саксофона прелестное произведение.

М. Дунаевский. Но это все равно, это сочинение серьезное! Саксофон, кстати говоря, был изобретен ни как джазовый инструмент, а как инструмент симфонического оркестра.

Д. Берлин. Ну, да. Слушай, хорошо, а вот ты встречался со Шнитке там, в консерватории?

М. Дунаевский. Конечно! Шнитке преподавал в консерватории не сочинение музыки, ему это не дозволялось делать. Он преподавал чтение партитур. И вот я к нему приходил. Я недолгие часы у него проводил, потому что читал я хорошо. Он был очень такой человек замкнутый, и большого такого общения, или сказать, что я от него что-то получил духовно, было сложно, потому что он себя какой-то оградил… Такая загородочка была, которая нет позволяла, в отличии от многих педагогов консерватории, от которых я получил не только профессиональную составляющую, но еще и духовную, от него очень сложно было получить. Ну, такой он был человек! И, как правило, посидев у него полчаса, он говорил: «Ну, собственно говоря, мне с Вами особо делать нечего, Вы все знаете, Вы все умеете, до свидания!»

Д. Берлин. Ну, да, но, наверное, его занимала своя музыка, своя собственная музыка…

М. Дунаевский. Да, да.

Д. Берлин. И вот это… Жуткие запреты, а он же никуда не мог ее деть! Будучи совсем молодым, может быть, ты это не очень-то тогда еще и понимал! Правда же?

М. Дунаевский. Да, собственно говоря, это и хорошо было!

Д. Берлин. Да! Да! Да! Время было такое.

М. Дунаевский. Вместо полутора часов – полчаса посидел и ушел.

Д. Берлин. Конечно, конечно. А вот смотри. Вот ты вот приглашен на эту программу, и по праву, как мастер, а кого ты можешь назвать мастерами? Из людей, которые, может быть, встречались на твоем пути? А, может быть, не встречались, но ты слышал их.

М. Дунаевский. Мастеров много, на самом деле, мастеров много…

Д. Берлин. Ну, конечно, но именно для твоей жизни. Вот для твоего творчества.

М. Дунаевский. Нет, вот, если вот так сначала говорить, то это, конечно, я думаю, что вот путь выложен мастерами был. Это и определило, собственно говоря, меня, как музыканта, как творческую единицу. Абсолютно. Я думаю, что мне светило? Светило две вещи. В этой жизни. Что, собственно говоря, и сейчас светит многим. Которые не обладают значительной волей для того, чтобы что-то постичь собственной волей. Или нежеланием постичь. Да я не знаю, во всяком случае, это вопрос характера. Но у меня так получилось, это не зависело от меня. Вот так оно произошло. И я благодарен за это судьбе, и своим родителям, которые, видно, тоже так направили это в правильное русло. И папа успел это сделать, я думаю, в какой-то мере, а потом уже…

Д. Берлин. То есть, прежде всего, он, конечно!

М. Дунаевский. А потом он делал это оттуда. Дальше уже мама. Но мама же ориентировалась на это! Она по-другому просто не могла. Она не представляла себе, как это я могу просто так уйти. Многие мои приятели, с которыми я работал, они не закончили консерваторию многие, пошли в ВИА, в ансамбли… Они добились больших результатов, успехов! Тот же Паша Слободкин, или Маликов, это все мои, так сказать, однокашники. Но они…

Д. Берлин. Маликов закончил консерваторию!

М. Дунаевский. Нет, он, старший!

Д. Берлин. Старший!

М. Дунаевский. Разве он закончил?

Д. Берлин. Да. По классу контрабаса.

М. Дунаевский. Это немножко по другому классу, но, тем не менее, ну, во всяком случае,  в той области, в которой они трудились, они этого не делали. И, ничего, из них получились замечательные музыканты, все. Но у меня, видимо, это предопределено было тем, что вот также учился папа, он сначала постиг все науки, все, а потом уже стал тем, кем он был.

Д. Берлин. То есть, главный все равно мастер в твоей жизни – правильно ли я поняла – это отец.

М. Дунаевский. Ну, можно сказать так. Обобщая.

Д. Берлин. Я думаю, для многих тоже, но для тебя еще помноженное. Хорошо, но сейчас, насколько я понимаю, тебя можно поздравить с новой работой? Мюзикл, да? Скажи об этом! Где, что, чего, когда смотреть.

М. Дунаевский. Вот есть две работы. Значит, работа, которую вот сейчас я закончил, и которую ставят. Будет премьера, которая состоится 15 мая, сейчас о не скажу. И есть работа, которая уже состоялась. Состоялась, могу сказать, к сожалению.

Д. Берлин. Боже мой! Как это?

М. Дунаевский. Так вот бывает в этой жизни.

Д. Берлин. Я за всю нашу жизнь с тобой слышу это первый раз.

М. Дунаевский. Вот. Вот, и поэтому…

Д. Берлин. Не было ни одного фильма, о котором можно было бы так сказать, потому что песни, которые там звучали, сразу же выходили и становились достоянием всех.

М. Дунаевский. У меня были конфликты с режиссерами, с довольно известными режиссерами, такими, как Гайдай, к примеру. С Леонидом Иовичем был очень серьезный конфликт, но все равно получилось что-то. Здесь какой-то непреодолимый совершенно конфликт, вышедший с театром, режиссером, который ставил. И думаю, что конфликт этот замешан был на том, что люди не знали, что они ставят.

Д. Берлин. Какой театр и кто режиссер? Уж если мы говорим…

М. Дунаевский. Театр – Российский Академический Молодежный театр, главный режиссер и постановщик моего мюзикла и главный режиссер театра Алексей Владимирович Бородин.

Д. Берлин. Известный театр, известный режиссер.

М. Дунаевский. Да. Значит, мюзикл «Алые паруса», премьеру которого ждал так долго, и которая, наконец, увы, состоялась. «Революция, о которой твердили большевики, отменяется!»

Д. Берлин. Нет, ну, какие-то ты страшные вещи говоришь!

М. Дунаевский. Так вот.

Д. Берлин. Приплыли «Алые паруса»…

М. Дунаевский. Да, я улыбаюсь. На самом деле, это моя трагедия. Это трагедия глубочайшая, потому что это мюзикл, вместе с моими соавторами, Андреем Усачевым и Михаилом Бартеневым вынашивался много лет.  Оттачивался, писался, потому что «Алые паруса» - это была моя идея. Вообще, создать это мюзикл. И были разные возможности, разные театры, разные режиссеры, которым можно было это предложить. Самим даже это делать. Найдя деньги. В общем, было много вариантов. И, вот, какая-то у меня была идея. Вообще, там от Грина мало что осталось, на самом деле. Но осталась основная, все-таки, идея. От мрака к «Алым парусам». Вот эта идея, которая, собственно говоря, Грина делает Грином, конечно же, она осталась. Так вот, понимаешь, всего этого нет в этом спектакле. Нет там моей музыки, то есть, она есть, она звучит, но она перевернута с ног на голову.

Д. Берлин. А кто имел право, вообще, лезть в композиторские…

М. Дунаевский. Меня отстранили. Я никак не мог добиться этого права, ты понимаешь?

Д. Берлин. Я ничего не понимаю!

М. Дунаевский. Мое право – спектакль запретить, вот что я сейчас и делаю. Пытаюсь сделать через суд, спектакль запретить. Там нет Максима Дунаевского. Там нет ничего.

Д. Берлин. Это же, по-моему, первый суд в твоей жизни!

М. Дунаевский. Это антимузыка, антимузыкальный спектакль. Я думаю, что это исходит от режиссера, Алексея Бородина, который замечательный драматический режиссер, но который, как оказалось, совершенно ненавидит мюзикл.

Д. Берлин. Как же так тебя угораздило?

М. Дунаевский. Другое дело, что я не понимаю, для чего его тогда брали в этот театр. И я вот этого не могу добиться. Но вот мне Алексей Владимирович простодушно рассказал как-то, объяснил. Он говорит: «Честно горя, мне не понравилось, - он говорит, - когда Вы сыграли. Но мы тогда в театре все это записали, когда исполнялось мюзикл». Он говорит: «Ну, и, когда я показал дома, мои домашние сказали, что это гениально. И я стал ставить». Хотя бы поставить то, что они услышали! Ваши домашние и сказали, что это гениально! Хотя бы вот так поставить, хотя бы под рояль! Я говорю!

Д. Берлин. Нет, ну, надо было, чтобы потом домашние тоже вмешивались! Может быть, было бы больше толку!

М. Дунаевский. Вот этого, видимо, не произошло. Не только домашние…

Д. Берлин. Это очень обидно!

М. Дунаевский. Но и мне запретили вмешиваться. И авторам, которые выскакивали из помещений, хлопнув дверьми. Потому что выслушать…

Д. Берлин. То есть, в тексте тоже было… самовольное… 

М. Дунаевский. А в тесте, да, достаточно много изменений, но не очень серьезных. Главное – музыка.

Д. Берлин. Но мюзикл – это музыка!

М. Дунаевский. Я еще понимаю, когда, допустим,  режиссер, который не любит мюзикл, допустим, вот я тоже объяснял им. Я говорю, я бы еще понял, если бы Вы, допустим, половина… Это огромный мюзикл. Двадцать семь музыкальных номеров. Только вокальных, не считая остального. Как «Веселая вдова». Оперетта. Огромная. Там просто фраза – и дет номер. То есть, там почти как опера. И я объяснял, я пойму еще Вас, если Вы бы, допустим, половину номеров бы вообще выбросили. Сказали бы, что Вас вот устраивает несколько песен. В этом спектакле. Остальное не Ваше. Оставим песни. Я бы еще это понял. Но, когда Вы оставляете все номера, то значит, Вы ставите мюзикл! Как Вы бы его не любили. А если Вы ставит мюзикл, и есть свои какие-то законы и правила. Если Вы их нарушаете, или Вы изобретите свои, но для этого недостаточно сил, времени, знаний. Либо, если Вы не сможете изобрести свои, то тогда делайте, как это принято. Плюс, кА меня учил, кстати, Дмитрий Борисович Кабалевский. О котором мы говорили. Он замечательную вещь в свое время сказал. Обид я на него не держу. Как видите. Он сказал мне вещь, когда я принес ему какое-то очень левое такое произведение, мы все увлекались авангардизмом, он мне сказал: «А что это такое? Почему так? Ты же мелодист. Где, вообще, мелодия, где тема?»  Я уже тогда слыл неплохим мелодистом. И я говорю: «Ну, как это! Надо, чтобы это было небанально». Это же от банально, а это – не банально! Он говорит: «А как, - говорит, - Максим, - он на «вы» разговаривал со всеми студентами, - как Вы считаете, Максим, Вы банальный человек?» Я говорю: «Нет, Дмитрий Борисович!» «А почему тогда Вы боитесь быть банальным?» Вот! Эта страшная боязнь быть банальным, она, мне кажется, сгубила Бородина на этой работе.

Д. Берлин. Это очень обидно! Я, конечно, даже не могла себе предположить ни в каком страшном сне, что у Максима Дунаевского будут конфликты по случаю его же мюзикла. Такого не было никогда!

М. Дунаевский. Это ужасно, потому что 65 лет. Ты считаешь себя… Мы говорили о мастерах…  Считаю мастером, вот, без лишней скромности.

Д. Берлин. Нет, ну, так оно и есть.

М. Дунаевский. Не только! Времени-то уже мало! Уже хочется…  Ты же не знаешь, когда это прекратиться из тебя литься всё! И поэтому каждая твоя работа – она как последняя! И я просто вложился в эту работу невероятно! Кстати, рецензии очень хорошие на спектакль. Но самая страшная рецензия прозвучала где-то, я ее прочел, там написано, что «молодец Максим Дунаевский! Несмотря на отсутствие запоминающихся мелодий в спектакле, он это задумал, потому что он дал возможность не поющим артистам справится с его замыслом»…Вот это так выглядит! На самом деле там сложнейшие арии, ансамбли… Есть хиты. Но просто это так сегодня представлено на спектакле, что этого ничего нет.

Д. Берлин. Не может быть у Дунаевского незапоминающихся мелодий! Если мы сейчас начнем перечислять все мелодии, которые нам подарил наш сегодняшний гость, то как раз и передача закончится. А думаю, что мы еще захватим время. Это фантастика! Хорошо, еще об этом, конечно, надо поговорить и изучить.

М. Дунаевский. Понимаешь, вот мне очень везло в моей жизни, у меня всегда, хотя я очень трагически до сих пор это переживаю, и приходится обращаться в суд сейчас, но есть всегда, что-то балансируется у меня в жизни.

Д. Берлин. А в это время есть другой спектакль.

М. Дунаевский. Баланс, баланс возник. И замечательные артисты, на которых давно я уже хотел сделать что-то специальное. Это Лариса Долина и Дмитрий Харатьян являются звездами моего нового мюзикла «Любовь и шпионаж». Специально написанный для них. Особенно для Ларисы Долиной.  Которая является главной ведущей исполнительницей, которая себя в этом спектакле, естественно, себя проявит не только как певица, но и как актриса. В чем я совершенно не сомневаюсь. Специально найденная для не пьеса, оригинальная, написанная, обработанная, специально сделанная, очень интересная.

Д. Берлин. А о чем это? «Любовь и шпионаж»?

М. Дунаевский. Детектив, это детектив, замешанный…

Д. Берлин. Кто шпион? Дима или Лариса?

М. Дунаевский. А! Ничего не скажу…

Д. Берлин. Всё, молчу, молчу.

М. Дунаевский. Потому что премьера будет 15 мая.

Д. Берлин. Ну, там любовь, конечно же, естественно.

М. Дунаевский. Да, любовь, и любовь и шпионаж, как раз все там присутствует. Он назывался чуть подлиннее «Жизнь, любовь и шпионаж». Но первое слово «жизнь» ушло. В общем, это довольно интересная детективная и захватывающая история, где до конца этого спектакля на понятно, кто есть кто. И что есть что.

Д. Берлин. И на какой стадии он?

М. Дунаевский. Уже вовсю репетируют, спектакль идет, репетируется, уже сделаны декорации, делаются аранжировки.

Д. Берлин. Это такая антреприза?

М. Дунаевский. Уже, слава Богу, под моим управлением все это делается. И без меня, как это и положено в мюзикле, все поражаются! Как это может быть? Где твое имя стоит первым, как Верди – стоит же первым в названии оперы! Вообще, композиторов ставят в музыкальных спектаклях первыми: Легар, Кальман, Дунаевский Исаак, Максим Дунаевский «Алые паруса». Вот что убивает. Есть Максим Дунаевский и «Любовь и шпионаж» меня уже, я надеюсь, убивать не будет. Это очень здорово! И они не понимают, как вообще это возможно. Отстранить композитора в музыкальном спектакле…

Д. Берлин. Я бы хотела, чтобы, может быть, Бородин встретился с таким композитором, как Алексей Рыбников, и попробовал его отстранить. Максим, ну, мы все разные, поэтому, может быть, это еще будет впереди. Ну, хорошо…

М. Дунаевский. «Любовь и шпионаж».

Д. Берлин. А это что? Это антреприза? Или это какой-то театр? 

М. Дунаевский. Нет, конечно, я называю антреприза. Что такое антреприза? У нас сразу возникает дешевенький …

Д. Берлин. Нет! Абсолютно!

М. Дунаевский. … выездной спектакль!

Д. Берлин. Это было давно. Ну, есть шикарные…

М. Дунаевский. Нет, нет, конечно!

Д. Берлин. Трушкин начинал именно с этого!

М. Дунаевский. Да, да, да. Нет, у нас это мюзикльная антреприза. То есть, работают профессионалы именно этого жанра.

Д. Берлин. А кто режиссер?

М. Дунаевский. Режиссер Егор Дружинин. Это замечательный балетмейстер, хореограф…

Д. Берлин. Замечательный Егор Дружинин! Петров и Васечкин! Один  он кто-то был или Петров или Васечкин, вот это я не могу вспомнить. Значит, и, когда нам это… В мае, да? Это будет?

М. Дунаевский. Это будет в мае. Это будет в мае.

Д. Берлин. И там мелодии Дунаевского запоминающиеся?

М. Дунаевский. Я надеюсь.

(продолжение беседы)