ВИДЕО: МАСТЕРА. Оскар ФЕЛЬЦМАН

Проект "МАСТЕРА"

Оскар Борисович Фельцман,

Ведущая - Диана Берлин.

(сентябрь 2009)

Д. Берлин. Дорогие друзья, уважаемые слушатели, это очередная программа из цикла «Мастера»! И сегодня нашу программу любезно принимает у себя дома – «Человек-песня», как выразился наш оператор, когда мы ехали сюда. И, действительно, это так. Народный артист, лауреат всевозможных премий, конкурсов и фестивалей. Человек, который подарил нам такое огромное количество популярных песен. Практически каждая его песня – часть нашей жизни. Оскар Борисович Фельцман! Оскар Борисович, здравствуйте!

О. Фельцман. Здравствуйте.

Д. Берлин. Как я рада Вас видеть.

О. Фельцман. После такого вступления тяжело говорить.

Д. Берлин. Это программа «Мастера». И то, что Вы – Мастер, вся жизнь тому доказательство. И, Вы понимаете, что интересно, Оскар Борисович? Я не могу сказать, что Оскар Фельцман – композитор-песенник! Даже не смотря на то, что у Вас, ну, такое количество хитов, которым бы позавидовал любой сегодняшний композитор-песенник! Правда же?

О. Фельцман. Ну, возможно.

Д. Берлин. Но Вы – музыкант.

О. Фельцман. Но, я закончил, образование серьёзное и прошёл все стадии.

Д. Берлин. Вот, что Вы кончили?

О. Фельцман. Вы знаете, для того, чтобы сказать, что я кончил и как я кончил, я должен Вам сказать. Родился я в Одессе. В семье музыкальной. Но отец мой был знаменитым хирургом. Но смеялись, так говорили среди хирургов – он самый лучший пианист! А среди пианистов – он самый лучший хирург! Очень музыкальная семья. И, сколько я помню, к нам в дом приходили все знаменитые гастролёры. А в Одессе гастролёров хватало. И приезжали они со всего мира! В тридцатые годы когда трудно было жить вообще. Просто с питанием было не очень хорошо. В эти тридцатые годы в Одессу приезжали Вилли Ферреро, Артур Рубинштейн. Знаменитые, знаменитые музыканты. И, самое главное, что они давали концерт в так называемой «Бирже». Называлась у нас «Биржа». Она и сейчас называется «Биржа». Это очень смешно! Это, значит, архитектор итальянский построил здание для «Биржи». Как Вы знаете, строится оно таким образом, чтобы была плохая акустика. Чтобы рядом, ну, не очень хорошо было слышно что по секрету друг другу говорят. Так вот этот архитектор, то ли специально, то ли просто ошибся? Ну, короче говоря, он сделал такую «Биржу» – что слышно всё замечательно! И поэтому все концерты, знаменитые концерты, ещё 30-40-50 лет тому назад, шли в «Бирже». И сегодня, сегодня же, идут они в этой самой «Бирже»! Понимаете? Но она называется, по-моему, филармония, но дело не в этом. Они идут в этом замечательном и очень красивом, и акустически очень интересном зале. И вот, таким образом, значит, начиналась моя музыкальная жизнь. Сперва она начиналась дома. А что такое – дома? Четыре или пять лет. Я думаю в четыре года, я написал первую пьесу для фортепьяно. Колыбельную! И – знаете что? Я её написал так, что я сегодня тоже её могу сыграть, и ничего страшного нет. Мелодия красивая. И вот, значит, написал колыбельную. Папа мой записал, потому что я ещё не умел записывать. Потом я научился. И потом, в возрасте четырёх лет, я начал заниматься музыкой. Я начал… вы знаете… Вот тоже интересно. Был в Одессе знаменитый профессор Пётр Соломонович Столярский. Но это профессор скрипки, у которого учился Давид Ойстрах, Фурер и т. д., и т. д. Буся Гольдштейн. Борис Гольдштейн…

Д. Берлин. Все великие.

О. Фельцман. Все великие учились у Столярского. И вот моя мама повела меня в возрасте пяти, наверное, лет, к Столярскому. Чтобы определить, есть у меня данные для того, чтобы заниматься музыкой, значит, у Столярского? Ну, он попробовал разные аккорды, я угадывал. И сказал: «Мадам Фельцман, с Вашим мальчиком я заниматься буду». А дальше идёт очень интересное дело! Прошла неделя, другая, третья. Около месяца прошло. И на один из уроков я пришёл с мамой и говорю: «Пётр Соломонович, я хочу Вам сделать заявление»! Он говорит: «Какое, мальчик, ты хочешь сделать заявление»? «Я больше у Вас учиться не хочу»! Он говорит: «Как? Тебе, что, не нравится, как я преподаю»? Он говорит: «Нет. Всё нравится. Только я хочу играть сидя, а стоя играть я не хочу»! Ну, и тогда Пётр Соломонович сказал моей маме: «Тогда ведите его к Берте Михайловне Рейнбольд». Это профессор. И он будет учить…

Д. Берлин. Сидя! Он будет уже играть сидя!

О. Фельцман. Да. И он будет играть сидя. С тех пор я занимался до консерватории всё время у Берты Михайловны Рейнбольд. И, естественно, сидя. И должен Вам сказать, что как это здорово получилось. Я сделал это очень правильно. Знаете почему? Потому что я начал писать музыку! Я начал писать разные пьесы для рояля. Потом попробовал для двух инструментов. Но, должен Вам сказать, вообще, для того, чтобы быть композитором надо играть на рояле! Это обязательно! Недостаточно играть на скрипке. И вот тогда, в те молодые годы я сказал: «Я хочу играть сидя»! То есть, я хочу играть на рояле! И с тех пор я играю на рояле и по сегодняшний день. А тогда, значит, в Одессе я окончил школу имени Столярского. По двум специальностям по роялю и по композиции. Я начал заниматься буквально там, с пяти, с десяти лет, я начал заниматься композицией! Причём, так – нешуточно! Не то, что мне, там, ноты объясняли! А уже начали пробовать форму объяснять, что такое менуэт? Что такое сонатина?

Д. Берлин. Ну, в общем, уже всё по-взрослому дальше пошло независимо от возраста, насколько я понимаю.

О. Фельцман. Да. Пошло дальше. Независимо от возраста.

Д. Берлин. Оскар Борисович, вот смотрите. Если мы с Вами забежим намного-намного-намного вперёд? В Вашей семье появился человек, который тоже захотел играть сидя! Это Ваш сын!

О. Фельцман. Ну, да, да.

Д. Берлин. Который, на сегодняшний день, мировая величина!

О. Фельцман. Да.

Д. Берлин. Это пианист, который признан миром! Владимир Фельцман! То есть, фамилия продолжает звучать! И Ваше дело продолжается.

О. Фельцман. Да.

Д. Берлин. А вот, когда он пришёл и сказал: «Я хочу заниматься музыкой». Как Вы?...

О. Фельцман. Значит, с Володей дело было такое. Обычно, во всех семьях, детей… Ну, это может быть, грубовато? Но, всё-таки, заставляют заниматься музыкой.

Берлин: Заставляют.

О. Фельцман. И напоминают, что нужно садиться… вот уже два часа… надо в два часа садиться заниматься музыкой. А, там, в шесть часов вечера надо повторить ещё этюды и т. д. Ну, в общем, подталкивают человека к занятиям музыки! Значит, что касается Володи. То у Володи такого случая в жизни вообще не было! Чтобы ему сказали: «Володя, занимайся». Там. Или: «Уже время пришло»! Или что…

Д. Берлин. Даже когда был маленький?

О. Фельцман. Когда был самый маленький, он подходил к роялю, подбирал что-то. Ритмы какие-то подбирал. Но, во всяком случае, не было такого случая, чтобы отец или мать сказали: «Садись, занимайся. Вот уже твоё время и т. д.». Поэтому Володя прошёл вот такую школу до сегодняшнего дня. А сегодня он уже не только всемирно знаменитый пианист, а он всемирно знаменитый педагог, профессор. А как это получилось очень интересно. Когда он из Советского союза уезжал…

Д. Берлин. Это было тяжёлое время, Оскар Борисович.

О. Фельцман. Это было… Сейчас скажу. Это было очень тяжёлое время, потому что восемь лет его не выпускали. Это было драматическое время.

Д. Берлин. А Вы в это время уже были Фельцманом!

О. Фельцман. А я был Фельцман. Знаменитый Фельцман. Вот мне нужно было, вроде оставаться Фельцманом, не бросать всё. А с другой стороны надо было, чтобы он уехал. Потому что он уже решил уехать. И вот, в конце концов, наступил такой момент, когда ему сказали, что Вы можете уезжать. Билет готов. Визы все готовы и т. д. Теперь, должен Вам сказать, уехал он с женой. Он к тому времени женился. Уехал с женой. Значит, тоже довольно интересно. Он отсюда уехал в Вену. В Вене его встречал представитель президента Соединённых Штатов. А в Америке его встречал помощник президента Соединённых Штатов. Который, ничего себе, вручил ему диплом. Знаете, какой диплом? Диплом пожизненного профессора Нью-Йоркского университета. Сразу.

Д. Берлин. То есть, к тому времени у него уже было имя?

О. Фельцман. Да. К тому времени… эти восемь лет не прошли даром. У него было очень большое имя, и он сразу получил вот такой вот диплом. Что это такое? Это такое, ну, примерно тоже самое, что наш академик, только там есть какие-то, ну, положительные сдвиги в смысле денег.

Д. Берлин. Понятно.

О. Фельцман. Это, простите, что я так говорю!

Д. Берлин. Да. Но мы, же с Вами говорим откровенно.

О. Фельцман. Но это откровенно.

Д. Берлин. Но каково было Вам? Вы в это же время Вы создавали песни. Какие песни? Вот можете вспомнить, в это время вышли? Это были, какие годы? Восьмидесятые?

О. Фельцман. Но это, знаете, сейчас мне очень трудно…

Д. Берлин. Трудно очень. Конечно. Я сама не могу.

О. Фельцман. Да. Но, я должен Вам сказать, что я писал песни не приспособленческие какие-то. А я писал песни, такие, как я писал всю жизнь! Я писал…

Д. Берлин. Ну, вот «Огромное небо»?

О. Фельцман. «Огромное небо»…

Д. Берлин. «Баллада о красках», по-моему, как раз всё это и было тогда?

О. Фельцман. Может быть. Я боюсь... Но, во всяком случае, это такого масштаба песни я писал.

Д. Берлин. Ну, у Вас не было другого масштаба, Оскар Борисович. Если мы будем с Вами говорить о таких песнях как «На тебе сошёлся клином белый свет»? Вы скажете, это немножко не тот масштаб?

О. Фельцман. Нет.

Д. Берлин. Это будет неправильно.

О. Фельцман. Нет. Я должен Вам сказать, я с уважением отношусь к такой песне как «На тебе сошёлся клином белый свет»! Она, кстати, тоже имеет технологическую историю. Вы вспомните слова, и там, значит, «На тебе сошёлся клином белый свет. На тебе сошёлся клином белый свет. На тебе сошёлся клином белый свет. Но пропал за поворотом санный свет». То есть три раза идёт одна и та же фраза. Это стихи Наума Олева и Игоря Шаферана. И, как сейчас помню, они ко мне пришли и принесли эти слова. Но не эти слова! Каждый куплет имел шестнадцать строчек. И было четыре куплета. Представляете? Шестнадцать строчек, и каждый куплет огромного размера! А они сидели рядом со мной. И я писал музыку в их присутствии. И я начал писать, и сразу я начал писать, так как я писал «На тебе сошёлся клином белый свет» первая строчка. Вторая «На тебе сошёлся клином белый свет», и третья «На тебе»…

Д. Берлин. И третья такая же.

О. Фельцман. Да.

Д. Берлин. А вот смотрите, как получилось. Я не могу вспомнить ни одного имени звездного. Большого звездного имени, среди исполнителей, которые бы не пели ваши песни. Я даже знаю сколько «драк» было за исполнение Ваших песен. Да, да, да, Оскар Борисович! То, что Вы знаете. И то, что Вы не знаете. Это правда! И Эдита Пьеха, и Муслим Магомаев, и Иосиф Кобзон, и потом Сережа Захаров появился. 

О. Фельцман. Да, да.

Д. Берлин. Молодой Сергей Захаров. Вы помните, которого не сразу, может быть, все приняли коллеги. Он был слишком красив.

О. Фельцман. Я для него написал, именно для него «Любовь». Это очень интересное.

Д. Берлин. Он до сих пор это поет!

О. Фельцман. Да, но до сих порт поет, и другие это поют. Очень смешно было, Вы говорите, в мире песен не всё гладко. Значит, я, вот, написал, предположим, перед Новым годом песню. И на телевидении её сразу включили как лучшая песня года. Без особых конкурсов, без размышлений и так далее. И находились люди, которые говорили, что мы ничего не понимаем! Почему Фельцмана сразу, без всяких экзаменов, вот такое дело… Но потом прошло полгода-год, и никто никаких особых…

Д. Берлин. Они поняли, что Фельцман уже давно сдал все свои экзамены.

О. Фельцман. Но, я не знаю… Но не поняли, что это за песня. А теперь, если посчитать годы сколько она существует – тридцать, больше, лет. И так далее. Да, вот такие дела.

Д. Берлин. А вот, скажите, Оскар Борисович, Вы знаете, сейчас на одном из радиоканалов, идет цикл такой. «Лучшие песни страны». И там прозвучала Ваша песня из кинофильма «Матрос с кометы». Причем, песни туда предлагают сами слушатели. И Вы себе не представляете, какое количество писем сегодня из разных концов России пришло именно на эту песню! Сколько лет песне! Сколько лет фильму!

О. Фельцман. Сейчас я Вам объясню. Ну, фильму больше тридцати. И песне больше тридцати. Теперь, что должен Вам сказать, вообще, этот фильм – это целая эпопея. Вы не думайте, что все было безоблачно.

Д. Берлин. Даже с этим фильмом?

О. Фельцман. Ну! Это было очень драматично! Когда приняли этот фильм на студии «Мосфильм» – ну, там, худсовет и так далее – они сказали, что это всё замечательно. И что я написал замечательную музыку, и меня поздравляли, даже говорили, что я – новый Дунаевский. Это было сегодня, а назавтра было заседание министерства культуры, я помню, оно было в Куйбышеве, на котором опять посмотрели эту же картину. С этой же музыкой, с этими же актерами, и так далее. И я боюсь грубо сказать, но, в общем, она подверглась полному разгрому! И, значит, меня обвинили в том, что я написал джазовую музыку.   

Д. Берлин. Это вот «Тот, кто рожден был у моря»?

О. Фельцман. Да, да, да. Что это джаз. И, в общем, тогда был министр культуры Михайлов. Ну, и он участвовал тоже в этом. Но в конце он сказал: «Вы не волнуйтесь, мы не собираемся запрещать эту картину!» Очень смешно было, когда обсуждение шло этого фильма, был ремонт этого здания, Министерства культуры. И Рубен Симонов, знаменитый, сказал: «Вы знаете, подождите одну секундочку, там что-то рабочие всё время поют». И, когда замолчали все и услышали, что они поют! Они пели «Самое синее в мире черное море мое». Вот такие вот пертурбации были.

Д. Берлин. Но песня до сих пор – да!

О. Фельцман. Потом уже очень много лет прошло, и я помню, Михайлов просил у меня автограф.

Д. Берлин. Тот самый министр культуры.

О. Фельцман. Да, да, да. Он говорил, что это замечательная песня и так далее…

Д. Берлин. Оскар Борисович, Вы знаете, я хочу Вам напомнить то, что, может быть, Вы сейчас и не вспоминаете. А я помню. Потому что я работала в те годы как раз на радио и видела, с каким трудом пробивались некоторые наши молодые композиторы. И какие заслоны им ставили. Им – правда – было трудно. Помните, было время, когда нельзя было появляться в эфире, если ты не член Союза композиторов? Вы были один из немногих, просто из очень немногих, я могу, может быть, ещё только одну фамилию назвать, композиторов, именитых уже тогда композиторов, которые помогали молодым ребятам. Вот Вы абсолютно не боялись никакой конкуренции? Почему? Как? Вот чем это было вызвано? Я же помню, как Вы пробивали пластинки! Как Вы были за них на худсоветах!

О. Фельцман. Сейчас я Вам скажу. Значит, я на протяжении, наверное, двадцати лет, был заместителем председателя худсовета фирмы «Мелодия». Там одно время был Терентьев, потом был я. И должен Вам сказать, я не помню, чтобы я кому-то «ножку» какую-то подставил!

Д. Берлин. Нет! Вы наоборот!

О. Фельцман. Нет! Так я к чему говорю. Я старался объективным как-то быть! А, чтобы быть и сейчас объективным, я должен Вам сказать, тогда некоторые песни браковались не только по музыке, а по словам. Понимаете? Очень сложно было и со словами! И ничего я сделать не мог!

Д. Берлин. Но тогда было и по именам просто… Вот тогда Вы и вытаскивали!

О. Фельцман. И по именам. Может быть, я сейчас плохо помню.

Д. Берлин. Оскар Борисович, хорошо, что я помню! Вот я могу это сейчас рассказать нашим слушателям! Что, если бы не Оскар Борисович Фельцман, многие имена остались бы нераскрытыми. У Вас, конечно, такое большое количество песен, что сегодня в нашей программе мы все не вспомним, хотя у всех они на памяти и на слуху. Но есть одна, и я позволю себе на правах ведущей¸ о ней именно поговорить. Потому что это самая любимая наша отечественная лирическая песня. По-моему, это просто великая песня о любви. Это «Колыбельная». Ваша «Колыбельная».

О. Фельцман. Да, на стихи Расула Гамзатова.

Д. Берлин. В исполнении «Цветов».

О. Фельцман. Да. Вы знаете, что у меня дома всегда был самый такой строгий цензор. Это мой Володя. Пока он жил в Советском Союзе, он слушал, естественно, все мои песни. В одной квартире в первой комнате его "Steinway" стоял, в третьей комнате "Bernstein" мой. Но всё равно было всё слышно! И вот, некоторые песни ему нравились, некоторые песни, там, не очень нравились. Но вот он мне сказал, и это я запомнил на всю жизнь, что «есть у тебя одна песня, мне даже и не понятно как ты её написал». Это он имел в виду «Колыбельную». Вы знаете, очень смешно. Там есть такие слова: «Спи, ночь в июле только шесть часов…»

Д. Берлин. Это ключевая строчка в песне!

О. Фельцман. Да, да. Вы будете смеяться, это я придумал эти слова!

Д. Берлин. Да что Вы! Оскар Борисович!

О. Фельцман. Всё было написано и всё хорошо…

Д. Берлин. А как же Гамзатов?

О. Фельцман. Очень был доволен! Все были довольны! Потому что не хватало еще присказки какой-то. И я её сочинил.

Д. Берлин. Но у Вас была какая-то такая ситуация? Или как? Ну, как вообще могла написаться такая мелодия?

О. Фельцман. Вы знаете что. Я мог бы говорить, что я долго работал над песней, и что это было очень трудно, и были большие испытания. Я должен Вам сказать, что – нет. Я не буду Вам говорить, сколько по времени. Но, во всяком случае, это какие-то часы. Час-два, и, в основном, была пеня написана.

Д. Берлин. Кому Вы её показали первым? Вот, кто первый её услышал?

О. Фельцман. Но, по-моему, Володя услышал. Он тут недалеко был. Но, должен Вам сказать, вообще все мои песни слушала моя жена, которая очень хорошо разбирается в музыке.

Д. Берлин. Она музыкант…

О. Фельцман. Музыкант, да. И она поняла, что это такое. Но, должен Вам сказать, никаких «охов», «ахов», и, там, «ура», у нас вообще не произносилось. Было ясно, что это хорошо.

Д. Берлин. А потом уже Стас Намин, да? И началась работа над этой песней.

О. Фельцман. Стасу Намину я показал. И он без всяких размышлений сделал. И очень хорошо. Замечательно.

Д. Берлин. Вот было сорокалетие группы «Цветы» в Крокус-Сити. Я была на этом вечере…

О. Фельцман. А я там был…

Д. Берлин. Я Вас видела. Вы помните, зал встал, зал-то встал, когда Вы вышли! И, когда ребята это исполняли, а поют они только живьем, только живьем!

О. Фельцман. Да, да, да…

Д. Берлин. Это, конечно, это было совершенно грандиозно. Вот такой гимн любви.

О. Фельцман. Да….

Д. Берлин. Оскар Борисович, если можно, у меня вопрос, связанный с Вашим сыном. Вы – музыкант. Я это не раз подчеркиваю за нашу программу. И Ваши музыкальные спектакли шли на разных площадках страны. И идут сегодня. Вы понимаете что такое аранжировка, Вы знаете музыку классическую, русскую, западную. Вам не надо рассказывать об этом «на пальцах». Ваш сын играет многие программы. Он не пианист одного произведения. Вот – Вы, на Ваш вкус, что – Вы – выделяете? В его именно исполнительстве?

О. Фельцман. Вы знаете, это выделяю я, и выделяют люди, и на протяжении лет. Он феноменально играет Баха. И записал, почти что, можно считать, всего Баха. Там, за границей. Альбомы за альбомом. Это вот такое дело. Теперь должен Вам сказать, вот буквально 2-3 месяца тому назад, я от него получил диск, новую запись. И это не Бах. Но, я должен Вам сказать, с полной ответственностью, что – если говорить о мировых таких исполнениях – то это в первом ряду. Он играет сонаты Бетховена. И, должен Вам сказать, что это надо слушать и слушать!

Д. Берлин. Вы счастливый человек, Оскар Борисович!

О. Фельцман. Да.

Д. Берлин. А внук?

О. Фельцман. Внук совсем другое дело. Внук, значит, не занимался по-настоящему музыкой, потому что так получилось, что мама его и папа занимались своими делами, а нужно было ему отдавать всю жизнь. И, в общем, внук пошел по другой линии, он закончил Университет Международной экономики. А теперь, как говорится, будете смеяться, он сегодня в Москве. Его пригласили в Москву. Один из самых крупных иностранных банков. И он там работает в этом банке. И он очень любит музыку, он любит отца, и ездит с ним на концерты. Но он не музыкант, а он вот такой экономист, причем экономикой занимается серьезно.

Д. Берлин. Как интересно! И он Фельцман?

О. Фельцман. И он Фельцман, да.

Д. Берлин. Оскар Борисович, скажите, пожалуйста, что такое песня? Три-четыре минуты! Вообще, это же такая маленькая форма! Что это такое? Почему это так входит в сердце?

О. Фельцман. Вы знаете, когда я учился в Одессе у Берты Михайловны Рейнбольд пианизму, я представлял себе, что песня – это что-то вообще незначительное. Действительно идет две, три, четыре минуты, и так далее. Но потом, во время войны, я познакомился с Утесовым. И, Вы знаете, Утесов неназойливо, просто пел, и это как-то проникало мне в душу. И первую песню, которую я написал, я считаю, что это первая песня, это «Теплоход». «Теплоход уходит в море…» Вот эту песню. И я, знаете, сперва думал, что это неудачно, и говорю Утесову, что «я Вам сыграю, но это никуда не годится!» А он говорит: «Ты знаешь, что через две-три недели вся страна будет слушать в моем исполнении «Теплоход». И так это получилось. Значит, посчитайте, а лучше, не считайте, лет сорок-пятьдесят, и «Теплоход» живет, как должен был жить!

Д. Берлин. Идет своим ходом. А как появилось «Какие старые слова, ах, как кружится голова…»?

О. Фельцман. «Какие старые слова»… Больше всего я писал на стихи Роберта Рождественского. Причем, я всё писал на стихи. И единственный случай, когда была написана музыка, а Роберт сказал: «Давай, я напишу на это слова!» Это было «Какие старые слова, ах, как кружиться голова!» Единственный случай. Но в жизни никто не скажет, что это – подтекстовка! Это даже слово не подходит!

Д. Берлин. Нет, абсолютно. И Вы отдали эту песню… кому?

О. Фельцман. Я отдал Эдите Пьехе.

Д. Берлин. Всё-таки, Вы любили Пьеху.

О. Фельцман. Ну, а как? Я ее до сих пор люблю.

Д. Берлин. И она Вас тоже. Но потом её пели и мужчины? Да?

О. Фельцман. Да. Её замечательно пел Юра Гуляев. Замечательно. Своим неповторимым тембром. Так что, на равных, можно сказать.

Д. Берлин. А вот, скажите, пожалуйста, Оскар Борисович, если можно, а как у Вас складывались отношения с Вашими коллегами? Так получилось, что Вы работали в эпоху, просто, каких-то сплошных звёзд. Вспомните их всех!

О. Фельцман. Я должен Вам сказать, что у меня плохих отношений с композиторами просто не было. Вот так, что я буду искусственно придумывать. Ничего не было, начиная от Блантера, Новикова, и, кончая, естественно, Пахмутовой. И Колмановского, и Островского, Фрадкина… Это всё… Такие…

Д. Берлин. А Вы показывали друг другу какие-то песни?

О. Фельцман. Показывали, показывали.

Д. Берлин. И нормально всё воспринималось?

О. Фельцман. Абсолютно нормально! Была такая передача «С добрым утром». Вы, по-моему, там работали. И в девять пятнадцать каждое воскресенье звучали новые песни. Мы потом перезванивались, очень требовательно, очень доброжелательно. Но это была хорошая трибуна.

Д. Берлин. А вот такой вопрос. Я не могу его не задать, потому что я уверена, что ответ на него хотят наши слушатели. Вот сегодня, Вы хотите, не хотите – Вы живете в сегодняшней песенной культуре, да? Ну, появляются какие-то песни, вот на Ваш взгляд?

О. Фельцман. Вы знаете, вот, когда такой вопрос мне задают, от меня ждут ответ отрицательный. Что ничего толкового не появляется, и вообще всё очень грустно. Я должен Вам сказать, одно время было такое у меня настроение плохое. Но я вслушиваюсь, вслушиваюсь, и должен Вам сказать, нет-нет, и где-то можно найти песню – другую. Хорошую и интересную. Так что, совсем пессимистически…

Д. Берлин. На это нельзя смотреть…

О. Фельцман. Относиться ненужно.

Д. Берлин. А ещё у меня такой вопрос. Все знают историю с «Ландышами». И эта статья в газете, и, вообще, я думаю, какие-то неприятные минуты бывали в Вашей жизни. Такая огромная жизнь. Какое противоядие Вы находили? Потому что мы никогда не видели Вас злым. Никогда. Вот от каких-то, может быть, Ваших коллег, приходилось видеть! В плохом настроении каком-то… Вы всегда были элегантны и готовы к работе.

О. Фельцман. Но я должен Вам сказать, что я слушал критику. Вот, например, «Ландыши». За «Ландыши» меня ругали, я посчитал, 23 года. За 23 года можно было озлобиться! Нет, ничего, я сам себе на уме. Я знал, что это неплохо. Я знал, что это хорошо. И, должен Вам сказать, что я был прав.

Д. Берлин. Это точно! Оскар Борисович! Маленькая просьба. Несколько слов для наших слушателей, которые, может быть, далеко-далеко от России. В ближнем и дальнем зарубежье, и они Вас обожают!

О. Фельцман. Дорогие друзья, вот мы сегодня хорошо беседовали, о многом говорили. И эти слова были обращены, буквально, к рядом сидящему собеседнику. Но, я, должен сказать, я часто бываю за рубежом, часто бываю в Соединенных Штатах. И, должен Вам сказать, что я там себя чувствую неплохо. И был такой большой приём. Я на этом приёме в Нью-Йорке пел свои песни, и присутствующие мне подпевали. И тогда меня спросили: «Вы что, давно приехали и разучили эти песни!» Но я сказал, что «нет». У нас получается иногда, что, если песня нравится, она запоминается. Вот так со мной. 

Д. Берлин. Это точно. Спасибо Вам, огромное, Оскар Борисович!

О. Фельцман. Спасибо!

Д. Берлин. Здоровья! Мы ждем Ваши песни. И на радио, и на телевидении. И в компактах. Я знаю, что вышел Ваш диск. Оскар Фельцман поёт сам свои песни.

О. Фельцман. Семнадцать!

Д. Берлин. Потрясающе! Так что мы срочно должны их приобрести и получать дальше удовольствие. Спасибо большое! Это была очередная программа «Мастера». И сегодня героем программы был Народный артист России, композитор, Оскар Фельцман. На одну неделю мы с вами прощаемся!

Проект "МАСТЕРА"