ВИДЕО: МАСТЕРА. Павел СЛОБОДКИН

Проект "МАСТЕРА"

Мастер – Павел Яковлевич СЛОБОДКИН,

Ведущая – Диана БЕРЛИН.

(июнь 2010)

Д. Берлин. Дорогие друзья, уважаемые слушатели, здравствуйте. У микрофона Диана Берлин. Это очередной выпуск цикла «Мастера». И сегодня герой сегодняшней программы – Народный артист России, музыкант, композитор, пианист, профессор, академик, бессменный художественный руководитель и основатель популярнейшего вокально-инструментального ансамбля «Веселые ребята» и, наконец, художественный руководитель и основатель Музыкального центра, что находится в самом центре Москвы на Арбате – Павел Слободкин. Здравствуйте!

П. Слободкин. Здравствуйте!

Д. Берлин. Мы потом перейдем на «ты», я это хорошо понимаю, может быть, сразу начнем. Я первый раз в замешательстве. Правда. Объясню тебе почему. Много было гостей, много было замечательных людей, я надеюсь, еще будет. Но как-то я всегда представляла себе канву разговора. Я понимала, вот это главное в человеке. Вот это, может быть, более второстепенное. Я не знаю, что делать с тобой. То ли начать со студии «Наш дом» знаменитой, в МГУ. То ли с Аллы Борисовны Пугачевой. В судьбе которой именно Павел Слободкин принял колоссальное участие и сыграл на первых порах уж точно основную роль. А дальше пошли «Веселые ребята». А дальше – вся классическая музыка. И не так часто, мы здесь в студии принимаем у себя в гостях человека, который буквально в течение двух-трех лет пишет мюзикл, который ставится. «Волшебная лампа Алладина» в театре Рубена Симонова. Потом выпускает четыре CD с записями ансамбля «Веселые ребята». Причем, это новые «Веселые ребята». И, наконец, восемнадцать концертов Моцарта. В исполнении народного артиста Воскресенского и камерного оркестра центра Павла Слободкина. Вот тут у меня уже, правда, голова пошла кругом. Давай сначала. Помоги мне, пожалуйста. Чтобы наши слушатели расставили все точки. Только я одно скажу, забегая вперед, дорогие друзья, сегодня обязательно прозвучат песни в исполнении ансамбля «Веселые ребята». Это будет поближе к концу, так что вы не волнуйтесь. Это вы всё услышите. Наши любимые песни. А вот с чего мы начнем? Ну, может, прямо с «Нашего дома»?

П. Слободкин. Нет, я думаю, начнем, всё-таки, с детства. Потому что мне кажется, когда я родился, то уже само рождение было связано с тем, что я все равно буду музыкантом. Потому что все кругом, и дяди, и тети, и дедушки и бабушки…

Д. Берлин. Папа!

П. Слободкин. И папа – они все были очень хорошие музыканты. Такого, я бы сказал, международного класса. Вот, один из моих дедушек является основоположником советской скрипичной школы. Он и Ойстраха готовил к конкурсу, и Коган у него учился, Игорь Безродный, Юлий Ситковецкий и все остальные музыканты конца 40-х и до середины 50-х годов. Потом его ученик замечательный педагог и профессор, Юрий Исаевич Янкелевич уже воспитал сегодняшних звезд. Таких, как Спиваков, Таню Гринденко, Дору Шварцберг. Вот поэтому у меня как бы выбора не было. И я хочу сказать, что, в общем, так получилось, что в первый раз я выступил в пять лет на телевидении. На центральном. Когда руководила этим тетя Валя Шароева. Мать Иоакима Георгиевича. И это было очень давно. И я аккомпанировал папе. Можно сказать, что я ветеран…

Д. Берлин. В пять лет аккомпанировал?!!

П. Слободкин. В пять лет, в пять лет. В пять лет аккомпанировал…

Д. Берлин. А это было какое произведение?

П. Слободкин. Это произведение написал друг нашей семьи известный болгарский композитор Панчо Владигеров. Он у них считается как у нас Шостакович. Такая была симпатичная пьеса с несложным аккомпанементом. Причем у меня был флюс, поэтому меня посадили другой стороной. И это был КВН-49, и у меня остался снимок. Как меня показывают в КВНе- 49. Потом некоторое время я учился в музыкальной школе знаменитого Мерзляковского училища при Консерватории. У замечательного педагога Татьяны Георгиевны Котуар. Которая была очень известным педагогом и дочкой очень известного композитора Котуара. И вот, в 11 лет на Всесоюзном конкурсе музыкантов-исполнителей молодого поколения получил первую премии, потому что это был 56-ой год. И я играл концерт Моцарта Двадцать третий. И, так получилось, без всякого абсолютно блата, потому что сидели, в общем, те люди, которые еще сидели. Ну, Рихтер ходил в мальчиках. Поэтому, сидел Александр Борисович Гольденвейзер…

Д. Берлин. В жюри?

П. Слободкин. Конечно, они же… Раньше же детям уделялось большое внимание. Так сказать, по-настоящему, кто создал Центральную музыкальную детскую школу? Александр Борисович Гольденвейзер. Он собрал талантливых детей, мой папа в числе, там, семи, оказался именно в 32-ом году в этой знаменитой школе. И так получилось, что я довольно удачно сыграл. И дядя Слава, так я называл Святослава Рихтера в то время, сказал: «Павлуша, не дурно!» Ну, для меня Рихтер всегда был вот каким-то неопознанным объектом. Он ни на кого не был похож. Хотя мы много лет вместе отдыхали на даче. И с Гилельсами, и с Коганами, и с Рихтером. Он какой-то был особый, и у него какая-то такая большая тайна. Притом, что он был человек достаточно общительный, интересный. Я получил первую премию. И в честь вот этого, так называемого «удачного выступления», мне дали возможность за счастье сыграть с симфоническим оркестром. Кирилл Петрович Кондрашин дирижировал, сыграть, как раз, концерт Моцарта Двадцать третий. Который я и сыграл, собственно говоря, в Большом зале Консерватории.

Д. Берлин. В 11 лет?! Слушай, я не знала!

П. Слободкин. А после этого я, естественно, закончил музыкальную школу. В последний год Татьяна Георгиевна Котуар ушла на пенсию, и мне дали педагога замечательного, ее сына Павла Валерьяновича Месснера, который был ассистентом у Гилельса. Он был замечательный педагог. И в классе, в музыкальной школе же нет пока разделения на профессии, там все одинаковые. И вот как раз с 56-го года мы познакомились с моим однокашником, которого Вы знаете, с Марком Минковым. С которым мы сидели на одной парте. А в 60-ом году мы поступили все в музыкальное училище на технико-композиторский факультет, а я еще занимался спец-фоно, то есть, как пианист. Вот это был очень хороший курс, было много очень талантливых людей. Вот сейчас Светлана Савенко, например, доктор наук, профессор Московской консерватории. Ну, Марк Минков, понятно. Максим Дунаевский – мой, так сказать, однокашник. То есть – были Люди. Светлана Токарева, которая на телевидении что-то вела, тоже была. Саша Хромченко – это всё наш курс. Мы очень хорошо это дело делали, у нас был замечательный педагог Дмитрий Александрович Блюм. Который нас мучил…

Д. Берлин. Мы учились по этим книгам Блюма!

П. Слободкин. Да-да. Но я еще хочу сказать, что к моменту поступления в училище мы с Игорем Михайловичем Брилем, с которым дружим с 59-го года, начали играть джаз. Нас, конечно, Лариса Леонидовна Латынова поймала в одном кинотеатре, где мы пополам играли. Был дикий скандал, но, в общем, всё это прошло. И меня на одном из концертов, вот в таком моменте увидел Марк Наумович Бернес. И пригласил меня, вот совсем зеленого, совсем, так сказать, желторотого птенца, пригласил к себе музыкальным руководителем. В ансамбль, который, сопровождал его выступления. Я должен был писать ему аранжировки и прочие дела. Параллельно с этим, так как Марк Наумович еще и снимался, я стал музыкальным руководителем эстрадной студии «Наш дом». А уже после того, как я ушел окончательно, уже после училища, а Максим заболел, заканчивал училище на год позже…

Д. Берлин. Дунаевский?

П. Слободкин. Да, естественно, да. То я его, как бы пригласил к себе в ансамбль, который я создал при театре, естественно, передал ему бразды правлении. И мы до сих пор, так сказать, в очень добрых отношениях. Буквально совсем недавно разговаривали в связи с его премьерой мюзикла. И в этот период времени становления, параллельно, я – ещё когда Марк Наумович был, когда я ушел из студии – параллельно я выступал и делал программу для очень хорошей певицы Гелены Марцилиевны Великановой, которой я сделал цикл Эдит Пиаф, которая умерла в 63-ем году. И Наталья Петровна Кончаловская это замечательно всё перевела. И потом на несколько буквально месяцев меня перетащили в московский Мюзик-холл вторым дирижером. В связи с поездками, в связи с тем-то, так что я – к моменту ситуации 64-ый – 65-ый год – я уже имел определенный опыт. Музыканта, аранжировщика, концертмейстера, пианиста. И, честно говоря, я бы в жизни, наверное, не поднял этот тяжелый груз, потому , что в 20 лет… Вообще, эстрада в то время была – некая ассоциация великих артистов, настоящих великих артистов. То есть, я застал Смирнову-Сокольскую, Лидию Андреевну Русланову, Клавдию Ивановну Шульженко, Леонида Осиповича Утесова. Не говоря уже о великих актерах кино. Начиная от Бориса Федоровича Андреева и кончая Иваном Александровичем Любезновым. С которыми мы даже выступали в одних и тех же концертах! Бернес в Колонном зале выступал, перед нами выступал Леонид Федорович Ойстрах. Я говорю к примеру. Тогда же было, как бы, многополярье. Была многожанровость. И был дивертисмент. Вот так, постепенно, постепенно… И, когда я пришел к тому, чтобы создать этот коллектив…

Д. Берлин. Вот тут я могу поставить многоточие?

П. Слободкин. Да- да.

Д. Берлин. Потому что у меня вот какое предложение. После того, что я услышала и все мы услышали, я бы хотела, уважаемый Павел Яковлевич, попросить Вас. Давайте остановимся более подробно на творчестве отца и его поколения. Вот, если возможно!

П. Слободкин. Я, конечно, скажу. У отца… как Вам сказать? Он, конечно, был человеком не очень современным с точки зрения психологии. Он не был вот таким – менеджером, продюсером. Он вообще относился к разряду музыкантов, которые просто очень хорошо играли и были востребованы.

Д. Берлин. И получал от этого удовольствие!

П. Слободкин. И получал от этого удовольствие. Ему было этого вполне достаточно. Хочу сказать, что у него тоже достаточно яркая судьба. В 5 лет начал играть на виолончели. В 12 лет его Александр Борисович Гольденвейзер отобрал в числе восьми знаменитых мальчиков и девочек. В Особую – так называлась она – Особая детская группа. В 33-м году на Первом Всесоюзном конкурсе музыкантов-исполнителей их показали…

Д. Берлин. Давайте скажем, что это виолончель!

П. Слободкин. Да, это виолончель, да. И в 37-м году, когда папе ещё не исполнилось 17 лет, ему было 16 – он стал лауреатом Всесоюзного конкурса, Второго Всесоюзного конкурса музыкантов-исполнителей. И сразу его сделали солистом Всесоюзного гастрольно-концертного объединения, знаменитое ВГКО. А в 40-м году, перед войной он был принят, ему не было двадцати одного года. В двадцать лет он был принят солистом в Московскую государственную академическую филармонию. Но, конечно, как у любого человека, у которого год рождения 20-й, естественно, в отличие от многих своих более молодых коллег, на него война, конечно, «облокотилась» очень сильно. Потому что он ушел на войну, во фронтовые бригады…

Д. Берлин. Он же имел, наверное, право не идти!

П. Слободкин. Вы знаете, дело в том, что, ну, он и не шел, как боец, он шел, как артист фронтовой бригады. Но это была такая же абсолютно опасность.

Д. Берлин. На передовых они же выступали.

П. Слободкин. И был в конце, например, за две недели до Победы… Они попали в окружение. Он был у Рокоссовского, там, где Калининградский этот… Вот, и там было очень серьезно. Отец рассказывал, что, там, избушка, в которой они, например, ночевали… Они отъезжали на сто метров – прямое попадание снаряда. То есть, в принципе, на войне не бывает безопасных мест. И, конечно, вот это период времени, который вычеркнул из жизни музыканта, которому не было двадцати. Когда закончилась война, ему через несколько месяцев стукнуло 25. Это, конечно, могло бы оказаться и потерей руки. Ну, слава Богу, жизнь прошла стороной этой вот трагедии. И он в 46-ом году в числе больших таких гастролей советских артистов выехал в Финляндию. И был принят. Он приглянулся замечательному финскому композитору Яну Сибелиусу. С которым у них сложились отношения на протяжении одиннадцати лет до 57-го года, до года смерти Сибелиуса. И папа очень много играл, и Сибелиус посвятил ему… И у папы этот вот период времени был интересный. Потому что, во-первых, в 52-м году папа организовал квартет имени Чайковского, замечательный квартет. Куда вошел Юлий Ситковецкий, выдающийся скрипач, Антон Шароев, которого Вы знаете, это старший брат Иокима Георгиевича, легендарный альтист Рудольф Баршай и, вот, Яков Слободкин. Они были четыре лауреата, четыре солиста. Это был уникальный квартет именно потому, что они могли сегодня играть в квартете, завтра в квинтете с Рихтером, а послезавтра дать сольные концерты и сыграть с симфоническим (оркестром)… Такого прецедента в истории квартетной практики не было. Не было такого, чтобы все солисты могли одновременно уметь играть в ансамбле, потому что, Вы знаете, это совсем другая практика. Это другая специфика, умение слушать. А, так как, в общем все были ученики моих дедушек, кроме Борисовского, который был очень близок по культуре штриха – то, конечно, квартет звучал очень интересно. И после смерти Сталина, в 53-м году, в сентябре, если мне не изменяет память, там у Дмитрия Дмитриевича был день рождения – то, вот, первое исполнение, я имею в виду, после перерыва, после вот этого знаменитого постановления об опере «Великая дружба» 48-го года пять лет прошло – в Малом зале Консерватории состоялось выступление этого квартета, который сыграл Третий и записал Четвертый квартет Шостаковича. И мне было счастье в течение восьми месяцев почти каждый день видеть Дмитрия Дмитриевича. Ну, я и не говорю, о том, что мне было счастье видеть Прокофьева, но это другой вопрос.

Д. Берлин. Они же все, вероятно, приходили в дом, они же были не Великие Музыканты, а были – дядя такой-то, дядя такой-то…

П. Слободкин. Приходили. Да.

Д. Берлин. Оставаясь – Великими…

П. Слободкин. Вы знаете, мне кажется, правильно говорят, что «лицом к лицу лица не видно». Вы знаете, для меня действительно, это были дяди и тёти. Я сейчас даже не беру наш дом и не беру театральную нашу дружбу. А я сейчас беру просто музыканта. Смешной очень случай был, в детстве, в 50-м году. К нам пришел Сергей Сергеевич Прокофьев. Он был очень большой. А у нас на знаменитом пианино, стояла такая вот фигурка Кукрыниксов «Прокофьев». У него такие были надутые щеки. Такие, вот, большие руки у Прокофьева были. И такой был бюст. И бабушка мне все время говорила: «Смотри, – говорит, – Прокофьев тебя заберет в милицию, если ты будешь плохо, там…» И вдруг приходит Прокофьев. Я открываю дверь, стоит гигант в таком габардиновом плаще. В шляпе. Такой «человек в футляре» он был. Вообще, боялся простудиться, там… Я говорю: «Дяденька Прокофий! Не забирай меня в милицию, я буду хорошо играть на рояле». Он был очень польщен, потому что он был в загнанном моменте, потому что только был вот эта опера «Великая дружба». А этого великого композитора истоптали ногами! И, в общем, у нас он остановился потом. У него был ремонт на даче, он к нам приезжал на несколько дней, жил у нас в Плесково. И как-то так вот получилось, что довольно несколько раз таких больших кусков удалось увидеть. Понимаете, я тогда, конечно, ничего и не понимал. Я только вот сейчас понимаю, что это счастье, когда ты можешь хотя бы два слова сказать с великим человеком, безусловно. И я считаю, что Прокофьев – один из наиболее великих. Мне так повезло! С Шостаковичем, там. Ну, это большая история была. Ян Сибелиус приезжал к нам в Москву, и мы, так сказать, общались. И я постоял с Игорем Федоровичем Стравинским, когда он приезжал в Москву первый раз!

Д. Берлин. ДА?!!, ну вот об этом можно (рассказать подробнее)?

П. Слободкин. Вы знаете, ну это (было) вообще, удивительно! Конечно, сам приезд великого, вот, в ореоле Великости. И я думаю, что также, как у Горовца, наверное, внутренне состояние было приехать на Родину. И как-то даже не самоутвердиться, а как-то вот приехать и поклониться родной земле. У меня было такое вот ощущение, что он был весь какой-то наполненный вот этой вот радостью встречи с родной землей.

Д. Берлин. Он хотел этого.

П. Слободкин. Он этого очень хотел. Равно как и Владимир Горовиц, который приехал и через некоторое время умер. Он весь был в полном восторге. Потому что он же ученик был Феликса Блюменфельда. Моя бабушка, папина мама, она училась у Феликса Блюменфельда. Поэтому, я думаю, что вот это всё вместе было очень интересно. И даже когда в 62-м году, в связи с пятилетием со дня смерти Яна Сибелиуса, папу пригласили… Да! Кстати, между прочим, папу единственного пригласили играть на панихиде. В 57-м году. И там был такой высокий звонок, его не хотели отпускать, как мне сказали. Урхо Калева Кекконен звонил Никите Сергеевичу Хрущеву, чтобы папу без задержек прислали в Хельсинки, вот, чтобы похоронить Великого…

Д. Берлин. Это было желание (самого) Сибелиуса…

П. Слободкин. Он как-то, вот, прирос сердцем. Несмотря на то, что много было уже тогда хороших виолончелистов. Как-то вот ему импонировала и звучание и манера игры. До этого был первый послевоенный конкурс виолончелистов, где папа получил звание лауреата, это тоже один из победителей был конкурса. Ну, естественно, уже, к сожалению, после смерти отца, я нашел какие-то записи. Увидел, что там играют огромное количество великих музыкантов, таких, как Гелис, Флиер, Оборин, Гинзбург. Они лежали в Гостелерадиофонде. Очень милые люди там хранили это всё. И большое им спасибо. Мы вот сейчас договариваемся о формальных каких-то вещах. Но, я хочу сказать, что я, конечно, был очень удивлен, потому что, когда маленький – я не понимал. А вот, когда я стал уже достаточно взрослым человеком – то я Вам хочу сказать, что, конечно – вот, то, что я услышал – это, конечно, очень меня приятно удивило. Это выдающийся класс. И я даже просто не знаю что сравнивать вообще ни с кем не надо. Мне кажется, что он в одной группе из двух-трёх-четырёх виолончелистов в мире, которые умеют вот так играть, на таком высочайшем уровне.

Д. Берлин. Но то, что я слышала, я, конечно, не высокий профессионал в этом, но это даже не инструмент, это голос. Это абсолютно человеческий голос. Но уникальной красоты.

П. Слободкин. Да, и потом папа же умел играть в трио. Было трио – Безродный, Флиер и Слободкин.. Тоже. Знаете, здесь недавно, кстати, вот Вы когда перечисляли всё это дело, совсем недавно мне профессор Московской консерватории, заслуженный артист России Сергей Кравченко принес компакт-диск – я об этом не знал – с нашим оркестром. С Николаевым записали. Так что у нас не только шесть есть. И ещё шесть, и ещё четыре.

Д. Берлин. С нашим – это значит с оркестром Музыкального центра Павла Слободкина.

П. Слободкин. Да, да, да. С Московским камерным оркестром центра. И я хочу сказать, что вот это всё вместе, конечно, повлияло. Хотя, как Вы понимаете, папа был представитель ортодоксального, так сказать, жанра, гармонического. И, конечно, моё, будем так говорить, предательство в области эстрадной музыки…

Д. Берлин. Это отдельный разговор!

П. Слободкин. Это была просто, я так сейчас я понимаю, какая-то внутренняя драма для отца. Который, в принципе, конечно, переживал. Но успех пришел очень быстро. Вы понимаете, что вообще такое, когда Фурцева звонит директору музыкального училища при Консерватории и говорит: «Студенту второго курса композиторского факультета надо сделать свободное посещение».

Д. Берлин. Тоже кошмар.

П. Слободкин. А папа у меня заведующий кафедрой! Который – тоже против! Каких «Бродячих артистов»? Это 62-й год! Это еще мальчик талантливый, лауреат Всесоюзного конкурса. Уже и на дирижерский, уже с Лео Морицевичем Гинзбургом занимается, уже фортепиано, уже композитор, уже всё нормально. И вдруг – какая-то эстрада!

Д. Берлин. Ну, ужас! И как?

П. Слободкин. Но вот, как? Со скандалами. С большими. Но вот, когда организовывал, он сказал: «Всё это ерунда, ничего не будет, ты останешься без ничего». А вот, когда он пришел в 70-м году в Лужники, и мы дали за 12 дней 25 аншлагов…

Д. Берлин. Боже! Он сидел в Лужниках и слушал?

П. Слободкин. Он пришел. Он пришел, зажав всё. И, когда он увидел десятитысячный дворец спорта…

Д. Берлин. Я помню это…

П. Слободкин. И, когда он вот это увидел, когда его привезли на машине, потому что через кордон…

Д. Берлин. Невозможно (было пройти) …

П. Слободкин. Он сказал: «Всё равно это барахло, это не искусство. Но раз тебе так хочется, я больше тебе мешать не буду». Он как-то смирился.

Д. Берлин. Ну, слава Богу! Он же успел застать сына, который занимается и серьезной музыкой. Правда же?

П. Слободкин. Но, я хочу сказать, что на самом деле, конечно, всё равно, несмотря на то, что мы, ансамбль «Весёлые ребята», которые в 68-м году, несмотря на дикое давление, Вы себе не можете представить... Вообще, в принципе, я до сих пор не понимаю, как меня не посадили в тюрьму. Во-первых, мы в 68-м году получили Всесоюзный конкурс. Первую премию за лучшее исполнение молодежной песни. Я не знаю, кому я обязан – Юрию Васильев

ичу Силантьеву, Леониду Осиповичу Утесову – потому что преломить вот эту вот ожесточенность со стороны композиторов, если ты не поёшь членов Союза композиторов, мне не Вам рассказывать надо…

Д. Берлин. Да. Это был подвиг!

П. Слободкин. Что я практически за исключением четырех песен Фельцмана, за всю свою жизнь не спел ни одного вот такого ортодоксального замечательного композитора, которые были тогда. И не потому, что они плохие – не в моем жанре!

Д. Берлин. А как? Надо же было отказывать? Как это происходило?

П. Слободкин. А дело в том, что я не ходил к ним. А они, вроде как, считали, что к ним должна очередь. Вот я тогда нашел много молодых ребят, которые, в общем-то, были. Тогда был и Тухманов, совсем еще молодой. Понимаете, еще, так сказать, вот только-только. Он был даже, если мне не изменят память, в тот период времени концертмейстер оригинального отдела Москонцерта.

Д. Берлин. Да, он только из армии...

П. Слободкин. Из армии пришел.

Д. Берлин. Вообще, в военной форме Тухманов – это отдельное, да…

П. Слободкин. Я просто все помню. И, когда в 69-ом году мы записали две песни самодеятельных композиторов Сережи Дьячкова из Москвы и Олега Иванова из Барнаула, который был вообще врачом.

Д. Берлин. Врач скорой помощи…

П. Слободкин. Скорой помощи. И две песни «Битлз», причем, как мне сказал великий Владимир Дмитриевич Рыжиков…

Д. Берлин. Это редактор фирмы «Мелодия» …

П. Слободкин. Да, это главный редактор музыкальной эстрады.

Д. Берлин. Он действительно великий!

П. Слободкин. Он великий. Он сказал: «Значит так. Одну песню «Битлз» мы уговорим на русском языке, а одну можете спеть на английском».

Д. Берлин. Ну, это было же…

П. Слободкин. Меня вызывали куда нужно. И вообще, сказали, что это такое. Была довольно жесткая беседа. Но, так как я был не член комсомола и не член партии, то мне было…

Д. Берлин. Как так? Что значит «не был комсомольцем»?

П. Слободкин. А дело в том, что у нас в училище секретарь комсомольской организации была Тамара Синявская. А я 8-ой класс, перед поступлением в училище, учился в школе рабочей молодежи. Потому что у меня пять часов в день была музыка, пять часов в день была школа. Потому что надо много заниматься. Только на фортепиано нужно было заниматься четыре-пять часов в день, чтобы руки ходили. И так получилось, что я проскочил. Потому что я все время с Бернесом уезжал, приезжал… Гастроли. И меня никак не могли поймать. И вот так получилось, что мне было несколько легче. И, когда вышла пластинка, то, конечно, «озверин» был сильный, потому что люди переписывались, в очереди стояли.

Д. Берлин. Я помню эту пластиночку!

П. Слободкин. Она вышла почти 16 миллионов. Вообще, 69-ый год – это можно считать поворотный момент, когда мы зафиксировали официально «Битлз» в исполнении отечественного ансамбля.

(продолжение беседы)

Проект "МАСТЕРА"